Hail to the King

      — Отрубить голову, — лениво роняет князь и облизывает пересохшие губы.       Солнце уже в зените, и хотя в тронном зале все завешано плотными шторами, он почти его чувствует. От зенитного солнца кожа покрывается тонкой пленкой загара, а на переносице, шее и плечах высыпают проклятые веснушки. Десятки кувшинов свежайшего парного молока летят под хвост дворовым псам, а в княжеских покоях начинает терпко пахнуть лимонами.       А от лимонов у князя болит голова — боль разрастается тугим обручем, сжимает виски, бьется острыми молоточками, с каждым ударом оставляя на коже синие пятна. Боль становится каждодневным спутником, давит, заставляет принимать решения, которые не хотелось бы принимать. Но никак — видеть раскрытые в немой мольбе рты, слышать жалкие просьбы о прощении, яростные крики о справедливости…       — Отрубите ему голову, — князь вяло взмахивает рукой, не в силах противостоять грядущему. Пока еще не случилось, но он знает, как это происходит, и потому торопится закончить поскорее. — Следующий.       — Нет, светлейший! — рухнувшее на колени тело легко оттаскивает стража в черных одеждах. — Выслушай!       Князь прикрывает глаза, трогает кончиками пальцев веки, ощущая дрожащие ресницы. У всех одно и то же — выслушай, пощади, помоги. Будь справедливым, будь щедрым, будь снисходительным — все, что князь из себя старательно истребляет вот уже много лет.       Улыбается, чувствуя, как собственные губы раскрываются, расползаясь сначала в изящной улыбке, переходящей в гневный оскал. Еще один из его рычагов — очаровательной улыбкой можно добиться очень многого, намного больше чем скинутые придворными дамами одежды или всунутые в прохладную руку клочки бумаги с тайными записками. Гораздо больше, чем звериным оскалом, от которого торопливо сглатывают и поспешно опускают взгляд.       — Торговец пряностями, светлейший, — бормочет старший стражник. — Жалуется, что сосед подбрасывает дохлых воробьев в мешки со специями…       — Отрубить обоим левую руку по локоть, — князь опускает руки и открывает глаза.       — Пощадите! — толстый торговец с размаху падает на пол, ударяясь взмокшим лбом в холодный камень. — За что, светлейший? Это же я пострадавший…       — Чтобы другим неповадно было, — роняет князь, прищуриваясь. Подается вперед, вцепляясь пальцами в подлокотники и нежно улыбается, слыша шепоток. — В следующий раз, когда захотите припрятать лишний золотой перед приходом сборщика подати.       — Князь, прошу о снисхождении… — воет торговец, подползая к трону.       Шустрый, стражник и опомниться не успевает — под распахнутыми полами расшитого золотом халата торговец словно хищная ласка. Цепкие пальцы сжимают носки тонких кожаных туфель, впиваются коротко стрижеными ногтями. Мокрые от слюны губы влажно чмокают загнутые носки по очереди.       — Уберите его, — князь брезгливо дергает ногой. — Об исполнении доложите лично мне.       — Да, мой князь, — кивает стражник, сглатывая и пряча взгляд.       — На сегодня хватит, — князь встает, текучим движением посылая поджарое тело.       Старательно переступает влажное пятно на полу, смотрит в сторону выхода, где вытягиваются в струну рослые фигуры. Пусть радуются, сегодня пол замывать не придется.       — Плащ мне, — прищелкивает пальцами. — Белый, с капюшоном.       Вытягивает руку — как раз вовремя, чтобы накрыли сложенной тканью.       Склоняет голову — не благодарность, но вполне хватит, чтобы не чувствовали себя обделенными.       Жалеет, что вместо тяжелых охотничьих сапог, подкованными каблуками которых можно ломать кости, на нем легкие танцевальные туфли. Но и без них чувствует сгущающийся в тронном зале страх, концентрированный и расползающийся по углам.       Выходит, мазнув по щеке охранника светлой прядью поднятых ветром волос. Морщится, услышав приветственный четкий рев гвардейцев, разбавленный звоном воткнутых в мостовую алебард. Спускается по лестнице, пересекая неширокий внутренний дворик, натягивая капюшон почти до самого носа — потому что солнце.       Чертово адски яркое солнце, прожигающее насквозь даже через ткань. Царапающее кожу на плечах и впивающееся в затылок. Слишком горячее и от этого ненавидимое.       Останавливается на мгновение, ожидая, пока подведут белоснежного норовистого жеребца — любимец, хоть и вредный. Совсем как князь. Легко взлетает в седло, позволяя быстрым рукам расправить складки плаща за спиной.       Четверка личной охраны прибавляет шаг — мог бы и пешком дойти, недалеко, всего лишь пересечь городскую площадь до высоких, забранных частым плетением решеток, ворот. Но не в правилах князя поступать так, как положено. Делает все по-своему, ни с кем не советуясь. Потому и трон занял — если бы тратил время на осторожные указания советников, до сих пор торчал бы на дальних границах, отбивая никому не нужные территории для видимости.       Князь усмехается — отец всегда его не недооценивал, считал слабым и хлипким, уважая только грубую силу и ярость. Только к огромным кулакам еще и голова нужна, чтобы эти самые кулаки использовать правильно. И храбрость, чтобы прислушиваться к сказанному. Недооценивал — и проиграл, оказавшись слишком слабым в своей силе.       Если бы слушал, что ему говорит…       Князь усмехается, кривя губы — даже про себя произнесенное имя словно ножом по раскрытой ладони.       Соскальзывает с коня, шагает к боковому входу, вздергивает подбородок, позволяя охране увидеть лицо в тени капюшона. Просачивается в узкую щель едва приоткрытой двери — никто не станет снимать главные запоры даже перед князем.       Сам запретил — зная, каким изобретательным может оказаться тот, кто внутри.       — Куда, светлейший? — серая тень шелестит, склоняя бритую голову.       — Как всегда, — выдавливает из себя князь, на мгновение задохнувшись.       — Прошу вас, — монах снова кланяется, поворачиваясь узкой спиной.       Князь идет следом, сжимая и разжимая пальцы — в этих стенах можно не сдерживаться. Все, что происходит, будет похоронено в пределах храма, потому что монашьи языки связывает клятва пострашнее той, что дается князю или кому-то еще.       Проходит мимо запертых на наружный засов дверей, скользя равнодушным взглядом по охране — отец не обидится, если он и в этот раз его не навестит. А вот перед следующей, сразу же за поворотом, останавливается резко. Кивает монаху, что отступает в сумрак, за спиной. Вдыхает тягучий, словно вязкий, воздух и поворачивает ключ.       — Ну здравствуй, Феликс, — слышит голос и делает шаг вперед.       Если бы не торчащий снаружи ключ, комнату бы можно было назвать кабинетом — письменный стол, книжный шкаф, застеленная волчьей шкурой кровать. На столе — тяжелый, раскрытый на середине, книжный том, чернильница с торчащим из нее пером.       Князь усмехается — тысячу раз говорил, что это портит перо, но упертый.       — Здравствуй, Минхо, — склоняет голову перед равным.       Оба замолкают, сталкиваясь взглядами — из темноты, сгустившейся над кроватью, и из-под капюшона.       — Все еще прячешься от солнца, словно кровопиец? — насмешничает Минхо.       Князь не отвечает, молча закрывает дверь, вслушиваясь в скрежет ключа с той стороны. Теперь, пока он не позовет, никто не откроет. Глядя перед собой, скидывает капюшон движением головы. Расстегивает сколотый у горла ворот, отщелкивая застежку фибулы, стряхивает невесомую ткань прямо на пол.       Дергает завязки легкой рубашки — не праздничное княжеское одеяние, распуская длинный шнур и позволяя широкому вороту соскользнуть, открывая плечо.       — Все еще, — кивает князь, понижая голос. — А ты все так же делаешь вид, что живешь, как обычный человек?       — Твоими стараниями, — кивает Минхо.       Снова замолкают.       — Зачем пришел? — Минхо щурится, и хотя в темноте этого не видно, князь знает — делает сам так же. От него и научился. — Соскучился?       — Если скажу да, поверишь? — князь наклоняет голову к голому плечу, пропускает между пальцами выбившуюся из косы прядь светлых волос.       — Нет, — хмыкает. — Не поверю. Да ты и сам в это не веришь.       — Ты плохо меня знаешь, — пожимает князь узкими плечами.       Перекидывает косу на грудь, дергает за конец, вытягивая ленту, расплетает несколькими рваными движениями, позволяя волосам рассыпаться по спине и вокруг лица.       — Совсем не знаешь, — улыбается, одной из тех улыбок, которые почти никто не видел.       — Разве? — Минхо резким движением садится — тьма колышется, словно черная вода. Подается вперед, опираясь ладонями на скрещенные в лодыжках ноги. — Я все знаю про тебя, князь Ли Феликс. Даже то, что ты сам не знаешь.       — Докажи, — князь проводит пальцами по своей шее — длинной, с молочно-белой в тусклом свете свечей кожей.       Минхо не отвечает, облизывая губы. Смотрит, ловя каждое движение взглядом.       Шумно выдыхает, когда князь ловко снимает туфли — наступая на задники.       Задерживает дыхание, когда маленькие пальцы ныряют под выпущенный подол рубашки и дергают кожаный язык широкого, в ладонь, ремня, обвитого вокруг тонкой талии.       Издает странный звук, то ли стона, то ли восхищения, когда князь переступает босыми ногами через упавшие на пол штаны.       — Мне нечего тебе доказывать, — Минхо отводит взгляд от длинных, прикрытых рубашкой до середины бедра, ног. Трогает стягивающую горло черную полоску ошейника пальцами, трет такие же браслеты на запястьях.       — Почему ты такой упрямый, — вздыхает князь, понижая голос.       Улыбается и делает несколько шагов к кровати. Запрыгивает ловким движением, придавливая вытянутые ноги и оказываясь лицом к лицу с ее хозяином. Облизывает губы, замечая, как вспыхивает алым взгляд напротив.       — Это не упрямство, — хрипит Минхо. — Ты сам сделал это со мной.       — Это было необходимо, — мурлычет князь, почти прикасаясь к лицу напротив губами. Так, чтобы обжечь дыханием горячую кожу, но не дать коснуться. — Иначе бы ты не сделал того, что должен был сделать.       — Я бы сделал все, — шипит Минхо, выделяя последнее слово. — Для тебя — все.       — Даже бы убил моего отца, чтобы я стал королем? — князь останавливается, упираясь взглядом в потемневшие глаза. Ждет, пока длинные ресницы не дрогнут. — Ты бы никогда этого не сделал, Минхо. Ты слишком верен своему королю.       Минхо не отвечает, отводя взгляд.       — Это нормально, — князь прижимает маленькую ладонь к его щеке, гладит пальцами бархатную кожу. — Это нормально — предавать во благо величия других. И глупость — предавать во имя того, чего не существует.       — Тогда зачем ты здесь? — Минхо пытается отодвинуться, но князь только кажется легким — тяжело давит на бедра. Пытается не думать о том, что на нем нет ничего, кроме тонкой рубашки. — Если не веришь…       — Разве кто-то может похвастаться тем, что у него есть собственный падший ангел? — князь прикасается губами к узкому подбородку, игнорируя раскрывшиеся навстречу губы. — Тот, кто предал собственного хозяина и своими руками столкнул себя в адскую бездну?       Минхо не отвечает и князь усмехается.       Он всего лишь нажал на нужные точки. Дернул за нужные струны. С его то способностями — раз плюнуть.       Самая неприступная и недосягаемая крепость пала слишком быстро под его напором.       Отцу надо было хорошо подумать, прежде чем просить помощи у соплеменников Минхо. Очень хорошо подумать, принимая его в личные советники. Взвесить все за и против, но тот, как всегда, поставил благо всех выше блага отдельной личности.       Как будто не знал, что не бывает добра для всех и каждого. Что каждый член царства счастлив настолько, насколько счастлив его правитель.       А Минхо… Минхо всего лишь оказался слабым звеном.       — Поэтому ты держишь меня этим? — Минхо дергает пальцем ошейник.       — Это отличное заклинание, не позволяющее тебе навредить, — пожимает плечами князь. — В первую очередь не навредить мне.       — Я бы не стал…       — Перестань, — перебивает князь. — Ты бы придушил меня в первую очередь. Тебе ведь больше нечего терять, верно? Ты опозорен так, что твой грех не искупить ничем. Даже моей кровью.       — Замолчи!       — Да ладно, Минхо, — князь отодвигается, кладет руки на широкие плечи. — Ты и вправду поверил, что я тебя действительно…       — Заткнись, — рычит Минхо, сжимая пальцы на тонком горле.       — Давай, — князь расслабленно откидывает голову назад, подставляясь еще сильнее. — Хватит притворяться тем, кем ты никогда не был.       Позволяет чужим зубам оставить на тонкой коже отметины, что к утру расцветут фиолетовым. Закрывает глаза, запуская пальцы в черные волосы, выгибается, когда горячие руки задирают рубашку, ложась на спину.       Он пришел сюда не для разговоров, которые ему совсем не интересны.       — Они прибыли, — кивает старший стражник, склоняя голову.       Симпатичный, отмечает князь, скользя взглядом по острым скулам и полным губам. Но не дотягивает. До Минхо никто не дотягивает, а князь знает многих.       Проводит пальцами по своей шее, едва успев сдержать рваный выдох — даже высокий ворот не скрывает синяки и подживающие царапины. Князь мог бы от них избавиться в три счета, но не хочет — метки, оставленные Минхо, жгут кожу и князь чувствует себя живым.       Все еще живым.       — Все готово? — спрашивает князь, хотя и сам знает ответ.       Ему просто хочется — играет. Играет, словно проснувшийся кот, увидевший оставленный без присмотра клубок. Играет не для кого-то, а сам с собой. Всегда так было с самого детства.       Князь кладет ладонь на живот, напрягая мышцы, улыбается, прикрывая глаза и вспоминая жадный взгляд Минхо, когда тот стянул с него проклятую рубашку.       Совсем как раньше, когда белоснежные крылья еще не были обожжены его адским огнем.       Сейчас его ярость не так сильна — князь чувствует, что внутри, где-то глубоко, она все еще клубится, пытаясь вырваться наружу. Но теперь ее намного легче сдерживать, особенно после посещений Минхо. Поэтому он никогда не сделает с ним то, о чем тот просит. Не потому, что Минхо все еще верит в любовь и прочую шелуху. А потому, что пока еще ему нужна его поддержка.       Совсем ненадолго.       Осталось совсем немного — решить проблему и стать навсегда свободным.       — Да, светлейший.       — Хорошо.       Коронация в тронном зале, где князь проводит ежедневные приемы — событие королевского масштаба. С толпами придворных, охраны, зевак и всех прочих, кого князь не выносит категорически. Он все еще помнит коронацию отца и до отвращения скучный бубнеж церковника, болтающего про власть на небесах и земле.       Его коронация разительно отличается от всех, что когда либо видел этот замок.       Ничего лишнего — только яростное солнце, льющееся через начисто отмытые окна и оставляющее жгучие пятна на каменном полу, что жгут ступни даже через подошвы туфель. И две прямые фигуры, с серыми тенями позади, молчаливые, с высоко поднятыми головами.       Придворный летописец, уткнувшийся в свою книгу и скрипящий пером помощник, отводящие взгляды от тонкой фигурки, затянутой в белое.       Церковник со служками, держащими на бархатной подушке тяжелую даже на вид корону.       Князь останавливается напротив двоих, смотрит на сухо сжатые губы того, кто старше. На заведенные за спину руки и шипастый ошейник, зубья которого впились в жилистую шею. Улыбается, поймав яростный и ненавидимый взгляд.       — Здравствуй, отец. Рад видеть тебя в относительном здравии.       — Ублюдок.       — Да, я ублюдок, — князь согласно кивает. — Всегда им был, правда? Жалкий, бесполезный ублюдок, так ты меня называл. Обрюхатил мою мать и свалил, даже не запомнив ее имени.       — Ты им и остался. Ты никогда не станешь настоящим…       — Я хочу совсем другого, — князь придвигается ближе, почти касаясь губами чужого уха. — Ты так и не понял, да? Мне плевать, что ты мой отец. Ты просто попал под руку, вот и все. Будь ты совершенно чужим человеком, ничего бы не изменилось, ты мне не интересен. Я даже не стану тебя убивать.       Князь целует холодную щеку, царапая губы жесткой щетиной. Усмехается, почувствовав, как ее хозяин дергается от омерзения.       Отступает и брезгливо вытирает рот тыльной стороной ладони.       Скользит взглядом по вытянутому в струну Минхо и улыбается, поймав его взгляд.       — Начинаем, — говорит церковнику, легко взбегая по ступеням к украшенному цветами алтарю.       — Да, светлейший, — тот послушно кивает и трясущимися руками раскрывает толстый том.       — Феликс!       Князь усмехается и оборачивается, делая знак охране не вмешиваться — Минхо делает два шага вперед, останавливаясь.       — Я тебя слушаю, — князь склоняет голову к плечу, вопросительно поднимая брови.       — Не делай этого.       — Не делать чего? — князь с удовольствием вступает в игру.       Он даже почти может предсказать, что скажет Минхо — все эти сказки о добре и зле, детская и наивная чушь, от которой князь злился так, что слеп в своей злобе.       — Ничего ведь уже не исправить, верно? — князь кривит губы. — Мертвых не вернешь, Минхо. А я не для того шел по спинам, чтобы выслушивать от тебя всякую ерунду.       — Всегда можно исправить, — Минхо облизывает пересохшие губы и кивает. — Все всегда можно исправить, Феликс. Да, мертвых не вернешь, но ведь есть и живые. Сироты на улицах, оставшиеся без крова, ждущие твоей защиты…       — Хватит, — обрывает его князь. — Ты опять за свое.       — Феликс…       — Ничего не исправить, прими уже наконец, — князь спускается и подходить к Минхо почти вплотную. — Ты всегда хочешь все исправить, только так не бывает. Думаешь, мой отец поступил бы по-другому? Да никогда. Только бы провернул все более красиво, чем я. Прикрылся сладкой картинкой и громкими словами о всеобщем благе.       — Ты ошибаешься, Феликс…       — На, — князь протягивает вытащенный из ножен кинжал. — Держи его, Минхо. И перестань уже возвеличивать тех, кто этого недостоин.       — Зачем он мне? — Минхо смотрит растерянно.       Князь улыбается, так, как улыбался ему прошлой ночью.       Он бы мог приказать сделать выбор, но больше всего хочет, чтобы Минхо дошел до всего сам. Чтобы понял — что бы тот ни выбрал, выигравших и проигравших не существует.       Любой король это знает — когда кому-то хорошо, другому будет больно.       Добра для всех не бывает.       — Чтобы сделать выбор, — князь гладит Минхо по щеке и целует в раскрывшиеся навстречу губы. — Чтобы наконец сделать выбор, Минхо. Чего ты хочешь на самом деле. Быть слугой всем, или жить свою собственную жизнь. Это просто.       Отступает, поворачиваясь спиной и ожидая острой боли между лопаток.       На это его хватит — связывающие заклинания сильны, и удар не будет смертельным. Но только так князь поймет, насколько правдивы были слова, повторяемые ему столько времени. Минхо ведь все равно испортит все планы и поступит так, как велит ему разум, а не сердце.       А князь хочет, чтобы его вело сердце, а не навязанные кем-то правила.       Чтобы рядом с ним был тот, в ком он будет уверен больше, чем в самом себе.       Несмотря ни на что.       — Слава Единственному! — затягивает церковник, получив условный знак. — На колени перед короной!       Князь подставляет лицо под яркое солнце и ждет, вслушиваясь в начало движения за своей спиной.