Redemptionem

Вчера я убила своего ангела-хранителя. Он не был готов к бою. Его тёплые мягкие руки потянулись ко мне, чтобы обнять и подарить привычное утешение, когда я воткнула ему нож в живот. Люди раньше думали, что душа находится именно в животе. Но я знаю точно: у ангелов нет души. Как и у их Создателя. Я провернула клинок в его плоти, пока он смотрел на меня своими глупыми большими щенячьими глазами. Похоже, он не знал, что подопечный может убить своего ангела. Я тоже. Он завалился на меня неожиданно тяжелый из-за своих безжизненно обвисших крыльев. Мы оба упали на пол. Я слышала, как он хрипел что-то, почувствовала, как кровь тёплая и странно приятная хлынула из его рта мне на плечо. Всё его тело бессмысленно и глухо подёргивалось. Я шептала ему на ухо слова утешения, баюкала в своих объятиях. Мне было жаль его. Так сильно жаль. Когда всё закончилось, я сказала его телу: — Прости. Это было самое искреннее "Прости" за всю мою жизнь. Никто и никогда больше не услышит от меня таких искренних извинений. А потом я принялась обрывать его перья. Вчера я убила своего ангела-хранителя. Это был мой личный мятеж. Индивидуальный манифест, подписанный кровью. Революция, полная обломанных стержней белых перьев. Потому что я не хотела, чтобы он меня спасал. Мне не нужно спасения сына того, кто считал нормальным утопить Планету. Я не хотела спасения вообще ни от кого. Дьявол тоже предлагал мне его. Я успевала заметить его отражение в зеркале, если достаточно быстро оборачивалась. Я слышала его смех в хрусте чужих костей, сломанными моими кулаками. Я чувствовала привкус его грязной крови в слишком дешевой водке. Перевернув нательный крест, я посмотрела на него: — Да. Пошёл. Ты. Мне не нужно было ничего из того, что его подземное гнилое королевство могло предложить мне. Потому что не нашлось ещё такого Ада, который был бы глубже моей гордости. Вчера я убила своего ангела-хранителя. Больше я не чувствую благоговения, проходя мимо храма Божьего. Я прямо и гордо смотрю в глаза святых, изображенных на иконах. Не нахожу успокоения в молитвах, обращённых блудному отцу, которому давным давно на нас плевать. Сидя ночью в темноте своей маленькой комнаты с ободранными обоями и такой, черт возьми, холодной из-за отсутствия отопления (да и простого человеческого тепла), я шепчу влажными от слез губами названия смертных грехов, как свои новые Заповеди: — Гордыня. Алчность. Зависть. Гнев. Похоть. Чревоугодие. Уныние. Я говорю людям, что достойна лучшего. Я жажду больше власти. Я завидую тем, кто родился с большим количеством возможностей и в нормальной семье. Я бью морды тем, кто выводит меня из себя. Я лезу руками под халат и кофту сокурсницы прямо на паре. Я покупаю бутылку виски и выпиваю её одна. Я ненавижу себя и весь мир и признаю это. Потому мне плевать на то, что подумает Тот, кто отправил своего сына на смерть, Тот, кто уничтожал города, Тот, кто допустил Вторую Мировую и Освенцим, тот, кто позволил изнасиловать маленькую девочку. Я не жажду Искупления в его глазах. Вчера я убила своего ангела-хранителя. Я помогаю самой забитой девочке в своей группе. Я позволяю ей плакать, уткнувшись в мою грудь. Я не иду на скандал с родными, когда они не правы. Я позволяю себе провести три часа над учебником по генетике, как последнему ботану. Я помогаю с домашним, тем, кому это нужно. Я захлопываю пасть, когда преподаватели отчитывают меня. Потому что мне плевать, что какой-то рогатый, живущий вообще под землёй сочтет меня слабой или прогнувшейся под других. Мне плевать на моих внутренних демонов, которые бешено бьются в клетке моих ребёр, пытаясь выцарапать себе путь наружу. Я больше не подчиняюсь правилам и не играю в игры безответственного Отца и его отбившегося от рук сына. Я не думаю о наказании или вознаграждении, которое ждало меня бы от них. Я устанавливаю свои правила на корте моей жизни, самостоятельно определяя, сколько длится раунд, какого цвета шлема и какой бой будет решающим. Вчера я убила своего ангела-хранителя.