Холодает.

Моль подтягивает железную лапу к себе вверх, на подоконник, и сильнее кутается в притащеную Скорпионом из Наружности новую шаль. Она похожа на грустную цыганку, сбежавшую из табора в поисках новой, спокойной и размеренной жизни. Растрепанная, сонная, бубнящая присказки и заговоры себе под нос. Маленький воробей. В тишине классной комнаты звучат приглушенные мягкими тапками шаги. Моль оборачивается и врезается взглядом в тонкую полуулыбку, поднимается выше, цепляясь за россыпь веснушек — поцелуев солнца — и дохолит до глаз, глубоких до невозможности, если зайдешь — утонешь, пропал без вести, никакие объявления на стенах или среди Бандерлогов не помогут. Обречён. — А, это ты... — она поспешно отводит взгляд, чувствуя мурашки из-за сквозняка, и кутается сильнее в шаль. Он садится напротив, в точно такую же позу, облокачивается лбом о стекло и смотрит на горы пожухлых листьев, гоняемых холодным осенним ветром. Они говорят обо всем на свете и ни о чём. Говорят настолько много и настолько мало, что постепенно становится не так твёрдо и неудобно сидеть на крашенном в синий деревянном подоконнике. Она уже рада, что ремешок на наручных часах порвалася прямо перед входом в Дом и она выбросила их в урну, даже ещё не войдя. Это был последний подарок от родителей, с потертым корпусом, тускнеющим от постоянного ношения и отдающего грязно-розовым, выползшим из-под жалкой имитации серебра. Он рад, что надел сегодня свитер потеплее, иначе нос бы давно посинел от холода, а может даже и отвалился. Потом Они встают, практически одновременно, разве что Моль немного тормозит из-за замкнувшего протеза, и идут пить горячий кофе, сидя на сооруженном из деревянных поддонов диванчике. Сидят очень близко, но не в обнимку, а еле касаясь бедром о бедро, говоря без слов, на языке дрожащих ресниц и иногда приподнимающихся уголков сухих губ.