Фотокарточки

      — Ну же, взгляни.       — Нет.       — Да давай, ты хорошо получился!       — Я не хочу это видеть.       — Киллуа, — он схватил его за щёки и рывком повернул чужую голову, заставив посмотреть на себя. — Это просто фотография.       — Я не хочу, — Золдик попытался вырваться из мертвой хватки, но крепко стиснутые на скулах ладони не позволяли этого сделать; он сжал зубы.       — Почему?       — Я не хочу разочаровываться.       По лицу Гона прокатилась мягкая волна непонимания. Он удивлённо приоткрыл рот, метая взгляд с одного глаза Киллуа на другой, а тот вообще на него не смотрел — уткнулся взором куда-то влево, в угол, избегая встречи. Морщинки, собравшиеся между жгуче-чёрных бровей Фрикса, разгладились.       — Разочаровываться в чём, Киллуа? — руки Гона скатились с щёк на челюсть и линию подбородка, а сам он придвинулся ближе, настолько, насколько им позволяла старая кушетка бабушки Абе, на которой этой ночью должен был спать её внук. — Это ведь обычный снимок.       — Отпусти, — приказным, но дрогнувшим под конец тоном отчеканил парень. Фрикс нехотя повиновался. — Ты прекрасно знаешь, что я не люблю фотографироваться. Я вообще не собирался во всём этом участвовать…       — Однажды всё равно придётся увидеть.       — Не придётся, Гон. Я сожгу это к чёртовой матери.       Гон вздохнул, задумчиво поджав губы и верно глядя глаза в глаза, будто ожидая, что друг передумает, возьмёт свои слова назад и перестанет быть таким категоричным. Но как бы не хмурился Киллуа, какие бы противоречивые эмоции не играли на его лице, он никогда не отречётся от такого. Особенно когда дело касалось его самого, его чувств, его личных страхов и фобий. Ради друзей, ради своего самого ценного человека он согласен переступить через свои принципы, расщедриться на извинения за грубые слова, согласен дать слабину. Но себя Киллуа Золдик жалеть не привык. Если он решил, что выглядит ужасно — так и есть, он само разочарование. Если он подумал, что сжечь все свои фотографии — отличная мысль, то время не ждёт, спичка уже зажжена. Киллуа терпеть себя не мог. Иногда вспышки ненависти доходили до того, что все зеркала были завешаны, а когда его фотографировали исподтишка, он даже мог ввязаться в драку. Его воротило, тошнило, а вокруг, как он считал, лилось неоправданное восхваление. Он бы мог считать себя красивым, если бы только не видел в родителях своё отражение. Каждая черта ассоциировалась с ползущим под рёбрами страхом, кипячёной болью и несправедливостью. Он очень похож на них. И это, как ему казалось, безумно отвратительно.       И пускай все с класса считают его самовлюблённым подростком, которому ни до кого нет дела, раз он постоянно отказывает в просьбах сфотографироваться вместе. Пускай. Ему всё равно. Нельзя же допустить, чтобы они узнали, что недовольство собой переросло у Золдика в зависимость. Что он вечно ищет в себе изъяны, что-то, к чему можно было бы придраться, за что можно было бы себя вновь возненавидеть и что опять доведёт до слёз. Когда Икалго сказал, что у Киллуа «удивительно бледная кожа», он подумал, что это недостаток. Когда Палм указала на его «невероятные голубые глаза», Киллуа захотелось купить линзы. Все комплименты вгоняли его в заблуждение, смущали, но вместе с тем работали как-то в обратную сторону.       Гон тоже наседал. Ошарашивал прямотой и уверенностью голоса, чистотой намерений. Он был прекрасным. Болваном тем ещё, но родным и невыносимо красивым. Что есть Золдик рядом с его светящейся загорелой кожей и блестящими глазами цвета солнца? По сравнению с ним он блёклый, холодный, с синяками под раскосыми глазами, да и словно высушен от всех красок и соков. А тот в свою очередь ослепительно яркий, горячий и запоминающийся в толпе. Разница очевидна.       — Что тебе так сильно в себе не нравится? — вдруг спрашивает Гон.       — Всё.       Такой ответ был слишком халатным и простым, но перечислять по пункту парень не намерен. В любом случае Фрикс не поймёт.       — Всё?       — Да. Абсолютно.       — А мне всё равно хотелось бы иметь больше совместных фотографий, — неловко заходит он издалека. — Это ведь память…       Киллуа неоднозначно фыркает.       — Память в голове. Или без фоток и вспомнить ничего не сможешь?       — Смогу, конечно. Но от этого снимки не менее ценны, — на кривую ухмылку Гон отвечает только ласковым смешком. — Мне хочется разглядывать их, поднимать себе настроение тем самым. Зная, что есть такое чудесное воспоминание. И что их будет в будущем всё больше. Я люблю эти фотографии, Киллуа. Просто потому что… на них есть ты. И мне всё равно, какие они. «Удачные» или не очень.       Золдик не стал ему отвечать, упрямо смотря в потолок и сжимая кушетку.       — Например, та, что мы сделали в походе, до сих пор стоит у меня на заставке, — сконфуженно хихикая, лепечет Гон.       — Только не говори мне…       — Да, та самая, — Гон улыбается.       Множество матов проносится у Золдика в голове, пока он вспоминает свой помятый вид с того дня, ту ужасную фотографию, сделанную спозаранку, водолазку в зубной пасте, след от спального мешка на щеке, зевающего Леорио на фоне и свои унизительные просьбы об её удалении. Он прячет нагревшееся от стыда лицо в руках.       — Я же просил!.. — подрывается он, только больше веселя Фрикса своими пылающими щеками.       — Ты там ужасно милый, я просто не мог удалить, понимаешь? — хохочет он, приготовившись уворачиваться от тумаков.       Но в этот раз Киллуа не бросается на него, желая шутливо поколотить, не ругается и не ворчит. Только отворачивается, обессиленно вперившись в ворсовый ковёр, и нервно грызёт губы, оставляя ранки. Внутри с опасным щелчком захлопывается капкан, буквально впиваясь в мозг и опыляя все внутренности стрессом, как самым едким ядом. Ему не хочется кричать. Только, пожалуй, хрипло плакать.       — Удали, пожалуйста, — жалобно бормочет он, держась из последних сил. Бессмысленно думать, насколько размазанным и жалким он сейчас выглядит перед человеком, в которого много лет влюблён. Только подлило бы масла в огонь и убило бы окончательно.       — Не удалю, — обрубает Гон, сбрасывая с себя остатки уступчивости.       — Гон…       — Она мне нравится, — пожимает плечами Фрикс. — Поэтому не удалю.       Он смотрит, как Киллуа прикрывает глаза, теряясь в гложущих чувствах и в беспомощности перед Гоном, что вбил себе что-то в голову и не желает менять своё мнение. Грудь тяжело вздымается и Золдик мысленно порывается уйти, прекрасно осознавая, что руку его при таком исходе перехватят и обратно усадят на место. Ему некуда бежать, потому что не отпустят. И доказывать ему нечего, потому что слушать не станут.       — Мне действительно не понять, что тебя так пугает в выпускном альбоме, — раздаётся протяжный скрип кушетки, когда Гон меняет положение ног. — Да и в самом себе. Потому что… — он ненадолго замолкает в раздумье.       — «Потому что»? — шёпотом повторяет за ним Киллуа, потемнев во взгляде.       — Для меня ты самый красивый.       Его рука моментально находит запястье Золдика и сильно сжимает его. В радужках блестит огонь. Киллуа почти жмурится, не желая верить в услышанное.       — Ты…       — Ты мне нравишься таким, какой ты есть, слышишь?       Нутро холодеет, пока сердце пропускает удар, пуская вдоль позвоночника табун мелких мурашек. Поперёк горла встал ком. Киллуа ни за что бы в своей жизни не поверил, что хоть когда-нибудь услышит такие болезненные, но чуткие и безбожно желанные слова. Они ударяют по барабанным перепонкам, отзываясь эхом, и разносят всякий здравый смысл в щепки, будто раз за разом замахиваясь огромной кувалдой. Для Гона смотреть на Киллуа было одно удовольствие. И когда тот не находит слов, и когда он жеманно растягивает нецензурную брань, и когда он просто попадает в поле зрения Фрикса. Ведь глаза его — это мечта ребёнка без отца, что всегда хотел отправиться в кругосветное путешествие. Это сны о том, как он огибает моря-океаны, подставляя к лицу козырёк из ладошки, лукаво щурясь нещадному закатному солнцу. Они такие же глубоко-синие, задумчивые и бушующие от страстных эмоций, как самая неспокойная водная гладь. Киллуа всегда считал, что сравнение голубых глаз с морем — клише. Гон был полностью с этим согласен. Но трудно держать себя в руках и препятствовать водопаду ассоциаций, когда в каждом аквариуме, бассейне с хлоркой и снятом на камеру шторме видится какая-то немыслимая схожесть с туманным блеском из-под белых ресниц. Морская соль будто блик, а камни на дне — градиент и крапинки. Кожа Золдика чистая, вызывающе светлая, так и жаждущая, чтобы её как-нибудь раскрасили. И если не следами побоев, то только матово-красным румянцем. Волосы же точно тополиный пух, пролетающий мимо пылающим летом, за который стремишься ухватиться, поймать, пока он ускользает прямо из пальцев. Про таких, как он, сочиняют стихи. О таких, как он, пишут картины. Гон не умел ни того, ни другого, так что выбирал он путь воздыхателя и того, кто жизнь готов отдать за защиту чести своего лучшего друга.       — Я не люблю свою внешность, Гон.       — Тогда я буду любить за двоих. За троих, пятерых! По рукам?       И хоть слова ничего не меняют, упёртость Гона вызывает в меньшей мере недоумение, умиление и плохо подавляемый смех.       — Идёт, — хмык. — По рукам.       И хоть слова ничего не меняют… ему кажется, будто он стал себе нравиться самую малость больше.