Больно

Когда Хиде чувствовал внезапную боль на кончиках пальцев, он лишь с усмешкой думал: «Опять он о страницу порезался». Он уже привык, с детства ещё, ведь он всю жизнь книги читал. Иногда, смотря на его лицо, когда он был полностью погружён в рассказ, он невольно сравнивал его настоящего с ним прошлым. А ведь Канеки ничуть не изменился. Когда Хиде почувствовал резкую боль в плече, он упал на пол прямо у себя дома. В мыслях стучало лишь имя Кена, но доползти до телефона – Позвонить ему, в полицию, в скорую – сил не было. А потом боль резко стихла. Казалось, он мог чувствовать запах крови, витающий в воздухе. В тот момент внутри Хиде что-то громко разбилось. Вскоре тело Нагачики пестрело шрамами – не его, Канеки. Он лишь смотрел на рваные раны на своём теле, вновь и вновь содрогаясь от чужой боли, что чувствовал как свою. А помочь он ничем и не мог – он был слаб. Он был человеком. Канеки им уже не был, хоть и верить в это не хотелось. Хиде согнулся напополам. Внутренности будто сжали в кулак. Поверить пришлось. Он смотрел в тёмные глаза, – глаз, ведь второй был скрыт за этой надоедливой повязкой – и они искрились, глядя в ответ. Канеки мягко улыбался, ставя на столик чашку кофе – Хиде решил попробовать тот, что Канеки теперь пил постоянно, чёрный и горький. Каждый раз видя эту искру, Хиде думал, что не всё ещё потеряно. Слушая крики, что едва ли не разрывали маленький микрофон в жучке, что он подложил Ямори, сгибаясь на полу в три погибели, пытаясь хоть как-то приглушить боль свою, и думая, как остановить боль чужую, Хиде понимал, что он всё-таки его теряет. Ещё больнее становилось, когда крики стихали, и он слышал лишь голос Ямори, что ушёл, оставив Кена наедине с болью и шумом в голове. Когда Хиде добровольно отдал свою жизнь, податливо лёг в чужие руки, грубые, дрожащие, он понимал, что боли уже не чувствует. И Канеки её не чувствовал – а ведь должен был, они же, всё-таки, соулмейты. Он лишь бормотал что-то себе под нос, будто они не были сейчас наедине, будто за его спиной стоял кто-то третий. Какой же, однако, странный этот мир. Канеки жадно вгрызся Хиде куда-то в шею.

***

Нагачика готов был на месте пырнуть себя ножом, сделать что угодно, лишь бы понять – чувствует ли это Кен, остались ли между ними те жалкие крупицы связи, что преследовали их всю жизнь? И чувствует ли Канеки хоть какую-то боль? Стоит ли ему надеяться? Они стояли на крыше, глотая пыль полуразрушенного города, и где-то под одеждой у Кена висело кольцо. А ведь боль, что она ему принесла, - тупую, где-то под рёбрами, и синяки в форме ботинок на его теле - он тоже чувствовал. Хотелось кричать. Он лишь изобразил на лице подобие счастья – глазами, рта-то уже не осталось, и снял маску – не метафорическую, тканевую - с лица. Не смог уберечь его от правды – уродливой, как и он сам. Не смог защитить от того, что он сам натворил, и внутри снова что-то треснуло. Вечно он ничего не успевает – пронеслось в его мыслях, и он издал подобие смешка, что скорее был похож на хрип – ведь прибор на его шее не был его настоящим голосом, и на смех реагировал странно, и ведь Канеки это видел, но не сказал ничего. Хиде пропустил мимо ушей все благодарности в свою сторону – знает ведь, что он делал для Кена, и всё равно в конце остался ни с чем. Лишь с кучей шрамов по всему телу, без голоса и с разбитым метафорическим сердцем. Если приглядеться, то на лице Кена кожа стала неровной, немного напоминающей давно заживший ожог. Интересно – он правда не заметил, или притворяется? В глазах его уже нельзя было прочитать – они будто опустели, и света в них оставалось мало. Осталась лишь чернота, всепоглощающая пустота, ведь видел он слишком много. И это было ещё одной вещью, от которой Хиде его уберечь не успел – страшная правда, что никогда не оставит тебя прежним. Его завеса лжи – себе, ему, всем вокруг - и маска – метафорическая, улыбчивая – распадались на части, и происходило это слишком быстро. И Хиде опять не успел ничего исправить. И на асфальте перед ним гнили остатки ещё одной его оплошности. А рядом с ним стоял единственный человек, – если человечность в нём всё ещё осталась – что всегда прощал его за ошибки. И даже спустя года Хиде не признает, что опоздал тогда, когда узнал про красивую длинноволосую девушку, что любила книги так же, как и Кен. Он лишь улыбнётся, потреплет по волосам маленькую девочку, чьи глаза были так похожи на глаза Канеки – старого, не познавшего боли. Вот и она её не познала. И Хиде бы пообещал её защитить, лишь бы глаза её оставались живыми – Но это больше не его забота. И сам он больше им не нужен. И он уехал - в другую часть мира, куда угодно, подальше оттуда, с милым, почти улыбчивым выражением лица говоря, что расскажет всем о том, как в Японии стало хорошо. Благодаря Кену. Не благодаря Хиде, что пережил с ним всю его боль. И он надеялся, что впредь будет чувствовать лишь фантомные покалывания на своих пальцах, и знать, что, наверное, его любовь читает своей дочери очередную книгу, и думать, что лучше бы он умер тогда в канализации в чужих руках.