На границе ходят дети хмуро.

Ночь выдалась шумной. Где-то вдали шумела канонада — это там, в другой стране, шла война. А здесь, в тихой пограничной будке четыре на четыре метра с шлагбаумом и придорожным сортиром, всё было мирно. Тёплая лампочка мигала над одиноким столом, в углу стояла лавка, а на тумбочке кипел чайник, сидевший на керосинке. В общем, уютнейшая обстановка. В тесной комнате грелись три солдата, командир заставы в звании старшины и двое рядовых. Со стены за вояками следил портрет императора Каспера Эспера в золочёной рамке, изъятой у контрабандистов. — Через полчаса лейтенант с дозора вернётся и мы пойдём, — пробурчал рядовой погранвойск Верлинской империи. Второй промолчал, тупо глядя на сапоги старшины. — В поле танки грохотали, нас девки на фронт провожали, — напевал тот, расчёсывал гусарские усы. Вдруг он изловил крупного жирного таракана и не торопясь давить, стал вертеть в руках. Рядовые оживившись, уставились на начальника. Скука смертная перешла в стадию просто скуки. Старшина ловко вертел таракана, дрыгавшего лапками. Лицо военного озарила кровожадная ухмылка, его как будто забавляла власть над насекомым. Оба рядовых встали, чтобы рассмотреть получше. Тараканов в будке было ограниченное количество и почему-то они попадались только старшине. Когда командир наигрался, он просто поддел ногтем шейку таракана и стянул с насекомого голову, вместе с внутренностями. Рядовые тут же вновь заскучали. — Хоть происшествие какое, — буркнул первый, зажимая винтовку между коленей. — Не каркай! — строго заметил старшина и, встав из-за стола, направился к выходу. Рядовые остались греться. Снаружи не было ничего интересного, чисто поле, рощицы и пограничные столбы. — Когда же кончится эта война? — прошептал старшина, остановившись на крыльце. Прямо над его головой реял чёрно-зелёный флаг уже сколько лет нейтральной к любым войнам империи. Солдаты, курившие у шлагбаума, тут же вытянулись, а та что сидя на корточках кормила овчарку, вскочила, и запутавшись в собственных ногах, упала. — Вольно, бойцы, — прохрипел старшина. Пройдя мимо будки, он посмотрел вдаль. Там на мирной Верлинской земле не было войны уже четвёртый десяток лет. «Ну спасибо Вам, Ваше Величество! Зато в Гешпании и Вогемрайхе война, уже который год», — грустно подумал старшина, в свете висевшей на улице лампочки извлёк портсигар, достал из него фотографию. «Эх пани, пани». Он помнил когда его родину ещё называли Пановией, а не в честь победоносного гетмана Герша. — Жена, герр старшина? — сочувствующе поинтересовался пронырливый сержант. — Да. Вот скажите, Карел, почему они воюют? Паны и гемцы? — Потому, что Паны после Адамовой оттяпали себе Помиранию со всеми портами на северном море, вот гемцы и восстанавливают справедливость, — коротко отчеканил текст из пропагандистской листовки Вогемрайха сержант и добавил: — А лично мне по барабану, я Лузитанец на службе у Верлины. — Это-то я знаю, — усмехнулся старшина и грустно посмотрел на луну. Рядовые выбрались из будки на улицу к товарищам. Воздух наполнился табачным дымом. — В Вогемии, говорят сейчас за одну сигару можно с гемкой переспать! — куражился угощавший сигаретами кадет. Присланный на границу в качестве наказания. — Брехня, за одну только рото-гортанные услуги, — расхохоталась рядовая, поглаживая овчарку. Старшина уже было собирался заткнуть несмышлёную зелёную поросль ночной смены, но, махнув рукой, вернулся к будке. Орудия прекратили грохотать. Стало быть Вогемские артиллеристы перегрели орудия. «Слава Богу, мы на смежной границе, а то были бы на Гешпанской, каждый день от беженцев бы отбивались, я бы не выдержал!» — подумал старшина, ему отчего-то захотелось застрелиться, то ли от скуки, то ли от надоевших рядовых. «Надо было в их веру перекрестится, бил бы их в рожу без угрызений совести». Старшина прикоснулся к усам, мокрым от холода. Пограничники светя точками от папирос облокотились на шлагбаум и продолжили травить похабные анекдоты, как ни странно единственная на заставе девушка травила самые сальные. «Никак к тебе не привыкну, Верлина…» — подумал старшина, сплюнув на носок сапога. — Хорошо быть молодым! — заметил сержант, почтительно стоя рядом с сидевшим старшиной, отчего-то он сегодня просто прилип к нему. «Одинокий пан из Перемеслица!» — про себя посмеялся старшина и ответил: — Нет, сержант, плохо: ума нет, а тот что есть, не в черепе, а внизу. — Тут вы правы, но что-то есть в этой их беззаботности, вот в миле от нас стреляют, а они и пороху-то не нюхали, одним словом - Верлинские дети эпохи мира, — усмехнулся Лузитанец, с надеждой, как пёс, смотря на старшину. Его явно тянуло на какой-то братский разговор. Но командир был не в настроении. Лузитания поддерживала Вогемию в войне против его родины. — Им повезло, у них в стране уже тридцать с лишним лет войны нет, провинции цветут, а в столице кровь рекою льётся, вот пример идеальной страны! Войны нет, у власти пенсионер, аристократия прижучена и репрессирована, а на окраинах рай… — иронично прохрипел старшина. "На окраинах, за границей война!" - подумал старшина. Сцепка братских народов отложилась на потом. Так как воздух прошили два тусклых фонарика, это возвращался дозор, во главе с младшим лейтенантом. Власть на заставе сменилась, хотя как известно — капитан вообще был в двух милях в деревне. — Герр Кшиштоф, смотрите, кого мы поймали! — радостно рассмеялся лейтенант, показывая на двух детей, мальчика и девочку. Старшина выпучив глаза, открыл рот. — Это беженцы? — участливо поинтересовался сержант и на Гешпанском спросил: — Дети, скад естеж? — Да куда ты, Карел! Не видно, что ли! Это маленькие гемцы! Они не беженцы, а типичные голодные беглецы, — перебил его младший лейтенант, поправляя серую кепи. Выглядел он жутко довольным. Дети же смотрели на солдат в серо-голубой форме довольно испуганно. Кшиштоф презрительно смерил их взглядом. «Так вот как выглядят дети оккупантов!» — подумал он. — Нужно быстро связаться с Вогемской заставой, пускай пришлют мотоциклетку за ними, — проговорил старшина, скрипнув зубами. Лейтенант, замахав руками, весело проговорил: — Не-не-не-не! Сперва мы накормим детей! Да и документов при них нет, надо сперва разобраться, а потом решить! — А они что же, голодные? — цинично спросил старшина, глядя на рядовых, которые смотрели на детей с какой-то неясной наивной нежностью. «Солдат ребёнка не обидит, да?» — усмехнулся про себя Кшиштов, стараясь забыть зарево в родной усадьбе. — Дети, вы голодные? — поинтересовался лейтенант, присаживаясь на корточки. Мальчик, прикрыв сестру собой, закивал. — Вот видишь старшина - голодные! — осклабился лейтенант: — Так, ребята, давайте-ка встретим наших маленьких гостей, чтобы каждый из своего сухпая что-нибудь да принёс! Голос у офицера был зычный, звонкий, казавшийся Кшиштову омерзительным. Складывалось ощущение, будто лейтенант принял на грудь, перед тем как встретить на равнине пограничья двух детей. Детей провели в здание и усадили на стол, кроме лейтенанта и старшины внутрь больше никто не поместился. — Детей, что ли, никогда не видели! — прикрикивал он на рядовых, пытающихся втиснутся в комнатку. Старшина в свете лампочки рассмотрел детей. Типичные гемцы: волосы соломенные, глаза голубые, росточком не велики, одеты бедно - девочка в лимоновое платье, мальчик в шорты и рубашку. «Дети оккупантов, такие беззащитные!» — подумал Кшиштоф. — Ну что детки, рассказывайте кто такие? Что вы делаете на границе? — поинтересовался лейтенант, наливая в алюминиевые кружки горячий чай. Мальчик взял кружку в руки и, отпив тихим голосом, заметил: — Я Йохан, она Анна, мы брат и сестра, наша мама умерла, мы шли в Верлину. — Ясненько, — буквально пропел лейтенант. В дверь постучали, это рядовой принёс пищу. Дети с удовольствием принялись за еду. Солдаты щедро выделили из своих кровных пачку галет, консервы и шоколад. «Расщедрились идиоты! А если завтра воевать с этими сучьими выродками?» — подумал Кшиштов, скривив лицо. Дети ели с огромным аппетитом, шоколад так вообще поедали со слезами на глазах. Старшина не мог на это смотреть. Не терпелось вызвонить Вогемскую заставу и вернуть детей в родную гавань, в страну, которая воевала против его родины. Но лейтенант не торопился. — А как дела у вас в Первом Рейхе? — спросил офицер, наливая в кружку ещё кипятка. У мальчика сверкнули глаза и он начал нести околесицу. Но лейтенант отчего-то всё записал в блокнот, а потом позвонил по телефону. — Герр майор, на границе ходят дети хмуро, — произнёс он загадочную фразу. Старшина всё больше удивлялся, ему показалось, что все вокруг сошли с ума. «Странные эти Верлинцы, чужих детей пригрели, а пятьдесят лет назад их деды воевали с их дедами!» — подумал Кшиштоф, сжимая кулаки. Через полчаса приехала машина с удивлёнными Вогемцами, поскандалив с лейтенантом, они забрали детей и укатили. Эта ночь казалась старшине сном. Вернувшись в домик, он обнаружил лейтенанта стоявшего по стойке смирно и зачитывающего околесицу с листа в телефон. — Вот и всё, герр майор! — закончил он и, сев, начал словно недоросль кусать ногти. — И что это было, герр лейтенант? — спросил Кшиштоф, вытянувшись по струнке. — Обыкновенная операция, нам повезло, связные выходят на нас очень редко! — рассмеялся лейтенант и добавил строго: — На границе никто ничего не видел, как и в спецслужбах, никаких детей сегодня не было, обычная массовая галлюцинация от дурного курева! Кшиштова осенило. Ничего не спрашивая, он вышел из здания и, вдохнув воздух, засмеялся. Рядовые стоявшие у шлагбаума с интересом посмотрели на него. «Забавно! Я простой пан, пока моя Родина гибнет под пятой Вогемцев, защищаю Верлинскую границу и встречаю разведчиков из народа оккупантов!», от этих мыслей старшине было смешно и больно, за всю свою военную практику, с подобным он встречался впервые. Утром из деревни пришла дневная смена и отпустила горе-пограничников в часть. Там старшина в первую очередь хорошенько напился, на этот раз он разговаривал с сержантом долго и доходчиво. Рассказывал про сожённый хутор под Гридно, про эмиграцию, про службу новому Богу и императору. Карел лишь кивал и пел: — В поле пушки грохотали, дети по полю бежали! *** Кшиштов Разумкевич попал в тюрьму за шпионаж в пользу родины Гешпании уже с приходом к власти Франца Иосифа. Его надежды, что новая родина-мать в виде Верлины бросится грызть шею оккупантской Вогемии, не оправдались.