Поле одуванчиков

      Белое пространство — маленькое, крохотное убежище, разворачивающееся в бесконечное ничто изнутри, — вдруг потемнело. Нет, белый по-прежнему слепил взгляд, но уже, вопреки белизне, в глаза бросались засохшие следы стёртых до крови ногтей. Они возникали из пустоты совершенно внезапно, наслаивались друг на друга, образуя собою огромные грязно-кровавые пятна. С каждой секундой всё больше. Невыносимо. И дверь, казалось, превратилась в дешёвую наклейку: её не открыть.       В руке его — нож. Единственное мягкое, способное откликнуться на расчётливый взмах лезвия — впалое урчащее брюхо. По-прежнему тёплое. Рука держит оружие свободно, легко, словно свежий, только что сорванный одуванчик; и с той же лёгкостью завораживает донельзя простым устройством. Вот стебель; вот и шапочка. Чем хуже кусок металла? Простое движение — и крохотные брызги-семена разольются по бесконечному полю.       «Пусть из них прорастёт много, много... новых одуванчиков».       Но что-то мешает. Кто-то мешает. Венок, плетёный из маленьких смеющихся ромашек и маргариток, спадает кому-то на сморщенный лоб.       — Санни! Тебе всё так же... плохо? Я обещаю... Ты будешь в порядке. Мы тебя любим, — шёпотом, робко пропел неизвестный.              «Мне плохо? Возможно... Наверное, у меня были причины... Как жаль, что я забыл о них. Зато точно знаю, что должен сделать».       Санни не слушает. Он спокоен. Как и всегда, лицо его выражает усталое, закрытое от внешнего мира состояние, не поддающееся словам. И тонкая бледная рука, крепко сжимающая рукоять одуванчика, не дрожит. Кому принадлежит эта рука? Санни? Омори? Она жаждет завести нож как можно дальше, чтобы взять подходящий замах... И пальцы, сливаясь в единое целое с лезвием, стремятся свершить неминуемое. Так жалко. Он знает: ничто не поможет избавиться от страхов. Санни в жестоком плену, и вечный сон — как он полагает, — избавит от этого груза. Но что если... там, за гранью, станет лишь хуже? Что если жизнь его продолжится в белом пространстве? И всё, кроме жутких кровавых следов, исчезнет навечно?       Бэзил поправил венок. Его завораживающие печальные глаза вдруг открылись ещё сильнее. Он заметил царапины вокруг, и взгляд его сделался горьким, раздосадованным. Неужели он разочаровался в Санни?..       — Ты ведь? Со мной? — вырвалось вдруг изнутри. Должно быть, внутри мальчика заговорил Омори.       — Конечно. Х-хочешь... попробовать новые конфеты? Черничные... — неуверенно отозвался Бэзил, стараясь не разглядывать засохшие разводы вокруг.       — Я... Сперва... Помоги мне.       Бэзил покорно кивнул и приблизился к Санни. Так близко, что, пожалуй, бело-красное пространство, окружающее мальчишек, стало совсем незаметным. Их взгляды крепко сцепились, словно две молнии, соединившиеся в невероятную вспышку. Глубоко внутри, на дне сознания, Санни стерпел укол сожаления. Больно, но вместе с тем — невообразимо тепло. Бэзил всё так же влияет на его омертвевшую душу. Славно.       — Твоя рука. Тёплая, — протянул Санни, хватая его за ладонь.       Бэзил мягко, всё так же искренне, улыбался ему. Этой рукой он готов был вытянуть Санни из самой безжалостной бездны: был готов и сейчас. И тогда же, в то самое мгновение, когда Санни касался его пальцев, кожу внезапно обожгло леденящее пламя. Самое яркое, разрушающее, неповторимое; пламя лезвия.       — Сожми его. Сожми в руке... одуванчик.       Слабый, беспомощный. Где же найти тебе, Санни, хотя бы осколок, крупицу отваги? Признать всё то, что ты свершил, собираешься свершить в эту минуту? Назвать вещи правильными именами?.. Но Бэзил всё понимает. Он простит эту слабость. Он знает тебя лучше других.       Омори достал из кармана простых заурядных штанов небольшой плеер. Стёртый и местами... поцарапанный? Мягкий силикон заполнил уши. Абсолютная тишина белого пространства отступила, и тогда же пришёл гулкий, тяжёлый стук отчаявшегося сердца. Каждый удар забил по перепонкам стальным молотом. Звонко! Беспощадно...       «Музыка... Оставьте музыку».       Яркая волна, переливающаяся игривыми сочетаниями небесно-голубого, лазурного, лилового, бирюзового, разлилась внутри Санни звёздным калейдоскопом. Он почувствовал себя лучше. На мгновение. Брызжущие красками ноты обволакивали его разум и вместе с тем увлекали Бэзила, невольно поджимающего плечи в такт мелодии. Он — часть композиции. Он — тихий гимн спасения Санни. Омори знает это. Омори добьётся своего — руками Бэзила. Последний сжал рукоять, совсем не опасаясь того, что вершит. Бэзил — художник невероятно живых, волшебных фотографий. Вскоре из-под его прелестной руки выпорхнет новое произведение.       Санни положил собственную руку поверх его. Сжал сильнее. И тогда наполнился теплом, исходящим от Бэзила. Всё оказалось прекрасно в этом моменте: и музыка, и нежный венок на его голове, и крепкое сплетение отчаянных пальцев. Пора.       — С-спасибо.       — Знаешь, — заторопился Бэзил, — я всё равно угощу тебя конфетами... там.              Санни кивнул. И Омори внутри него улыбнулся. Плавный умиротворённый изгиб не покидал его серо-малиновых губ; до тех пор, пока стебель не коснулся живота. Что же потом?..       Эйфория. Руки дрожат — у двоих. Но пальцы сжимаются крепче. Слёзы тянутся изящными нитями по нежным щекам Бэзила; но он не отступит. Он не предаст друга. Выполнит просьбу. И тысячи лёгких, едва уловимых семян разлетятся в стороны от Санни: брызнут из живота, осядут вокруг, прилипнут к лицу Бэзила, стекут по цветам его волшебного венка.       «Ромашки... Смешиваясь с каплями одуванчика, ромашки выглядят ещё более чувственно... Как ты думаешь, Бэзил? Тебе очень идут цветы».       Они спустились на колени. Поле под ними разрослось, растеклось, заполнило собою белое пространство, превращая всё вокруг в кровавое зеркало, метающее блики тревожных глаз Санни и Бэзила. Им стало хорошо вдвоём. Они не чувствовали, не знали, живы ли; и где-то внутри, скрываясь за ликом хозяина, Омори сдерживал жалкую победную улыбку. Музыка, звенящая в его голове, продолжала обрастать всевозможными переплетениями звуковых всплесков.       Бэзил улыбнулся вновь. Но Санни уже молчал. Глаза его — бездушные угольки — смотрели сквозь миллионы световых лет белого пространства. Он слился с ним в вечную эссенцию, и на чёрствых губах застыло невыносимо скромное, но крайне важное «благодарю». Санни почти успел вымолвить...       — Встреть меня там... Я принесу тебе конфет, — шепнул Бэзил и, склонившись над лежащим Санни, прикоснулся губами к его белому лбу.       После этого мальчишка лёг рядом и засмотрелся в пустоту, не выпуская лезвия из рук. Оно определённо пригодится Бэзилу в будущем. А пока он мог, зарывшись носом в алое поле одуванчиков, наслаждаться единением с самым близким человеком.