Вечеринка

— Пойдешь на Хэллоуинскую вечеринку завтра? — Завтра? — Ну да, у Марси родители уезжают на субботу только, поэтому празднуем на день раньше. — А… нет, извини. — Ну… ты как всегда, кидалово. Засядешь с книжкой, наешься чипсов в гордом одиночестве, да? — Якоб… — Да нет, все нормально, и зачем я только зову тебя? Парень, которого звали Якобом, выглядел злым, но ещё больше — расстроенным. Тонкая морщинка залегла между бровями, глаза яростно блестят — ему не привыкать, что лучший друг постоянно пропускает все стоящие вечеринки в городе, но обидно, как впервые. Ведь теперь ему, Якову, нужно приглашать Джозефа или Патрика, может и двоих, а они те ещё придурки. Самому же идти — совсем не вариант. Одиноко ошиваться между столами в надежде, что одна из компаний примет к себе… То ещё удовольствие. А вдвоем с Адамом они, возможно, и девчонок бы подцепили, да только Адам — зануда и кидало. — Прости, настроение паршивое, — попытался ещё раз оправдаться Адам, но Якоб отмел его извинения широким взмахом руки. Он молча сел на велосипед, так же молча уехал в школу, и в течении всего дня игнорировал лучшего друга как мог. Это, в общем-то, было нехитрым занятием. В школе — только и разговоров, что о предстоящих вечеринках. Самая большая была назначена тридцать первого октября в школьном спортзале, если погода испортится, или на стадионе, если температура воздуха поднимется выше двенадцати градусов. Это была вечеринка для малолеток, учителей и неудачников, которых не пригласили на что-то покруче. Якоб, конечно, отхватил золотой билет — завтрашний «бал-маскарад», как назвала его сама хозяйка, у Марси. Марси была лучшей подругой его сестры Сары, а ещё — дочерью самых богатых людей в этом захудалом городке. Они не жалели денег ни на украшения, ни на выпивку с закусками и никогда не ругались за оставленный беспорядок. Короче говоря, были идеальными, как и сами вечеринки, устроенные в их доме. Единственной проблемой оставался костюм, который должен быть страшным и отпадным одновременно, а с фантазией у Якоба всегда были натянутые отношения. Поэтому к концу занятий он подсел к Адаму. Тот что-то увлеченно писал в блокноте и игнорировал лучшего друга долгие тридцать секунд, пока тот не положил руку поверх бумаги. — Так и быть, я прощу тебя, — небрежно подметил Якоб. — Если ты мне поможешь с костюмом. Марси решила, что мы не можем просто напиться и потанцевать с тыквами. Адам рассмеялся, и хрупкая стена обиды между ними рухнула. Когда они были детьми и ходили собирать сладости по домам, костюмы всегда придумывал Адам, а его бабушка помогала шить. Мальчики были охотниками за привидениями, Дракулой и Ван Хельсингом, мумиями, зомби… всего и не вспомнишь. / — Если бы ты начал готовиться раньше, могли бы сделать из тебя ведьмака. Достаточно популярно, чтобы никто не посчитал тебя задротом, но очень эффектно, — размышлял Адам по дороге домой. Парни оставили велосипеды на школьной парковке и отправились пешком через парк. Солнце слепило глаза так, будто до зимы ещё долгие месяцы, а цветы вот-вот вновь распустятся на голых ветках. — И дорого, — уныло подытожил Якоб. — Мечи, доспехи… — Брось, ты не на комиккон едешь! Парика с цветными линзами и медальоном волка вполне бы хватило. Ведьмак в современных трущобах! Как тебе? — Слушай, Адам, ты такой вдохновлённый — чего сам не пойдешь? Тебе и грим не нужен — лицо белое, да и шрам… Ох, извини. Адам молчал с минуту. Листья громко хрустели под его ботинками, брелок на рюкзаке бился о металлический замок при каждом шаге. Он никогда не рассказывал Якобу, откуда у него появился шрам. Когда они познакомились в первом классе, шрам уже был и вызвал множество вопросов, но Адам игнорировал их, пока друзьям не надоело спрашивать, а другим мальчишкам — дразниться. — Ничего, — сказал он и застенчиво улыбнулся. — У меня ведь и правда шрам на лице. Я бы пошел с тобой, но бабушка… Она очень больна, я не хочу оставлять ее одну в такой вечер. — Какой — такой? — фыркнул Якоб. Он ещё лет в десять перестал верить во всякую нечисть, а в Санта Клауса — и того раньше. — В такой. У нее день рождения тридцать первого, поэтому тридцатого она всегда очень грустная. Некоторое время они шли в тишине. Каждый думал о своем. Адам — о костюме Якоба, Якоб — о родителях, которые всегда на работе, и на свои дни рождения, и на его. — Я тут решил… Буду всадником без головы. В детстве я был в восторге от этого фильма. И в ужасе, — сказал Якоб, когда они прощались возле его дома. — Да, неплохо, — согласился Адам, окидывая друга оценивающим взглядом. — Волосы длинные, с помощью лака и муки вполне достойное гнездо получится. Костюм — тоже не проблема, но вот зубы… — Сам говорил, это не комиккон! / Тыквы в этом году они решили не вырезать. Марта, бабушка Адама, сделала венок из кленовых листьев, рябины и шиповника, а также сшила несколько тряпичных кукол в остроконечных шляпах и черных плащах. Она усадила их на подоконнике, между тыквами и яблоками, а стекло украсила паутиной из ниток и ваты. Адам только подавал ей все и смотрел, ровно ли висит — в этом вопросе бабушка была строгой. Когда воскресным полднем заявился Якоб, дом был украшен и сиял чистотой. Первым делом парень поздравил хозяйку, вручив тощий букет: на домашней клумбе к концу осени остались одни хризантемы, а все карманные деньги он потратил на покупку уцененного плаща для вчерашней вечеринки. Но бабушка, кажется, выглядела довольной. — Представляешь, Марси поставила двух парней на входе, и они не пускали без костюма или хотя бы маски. Народ знатно возмущался, но что поделать? У богатых свои причуды, — взахлёб рассказывал Якоб. Его лицо было бледным от похмелья и недосыпа, но глаза горели. На крошечной кухне пахло яблоками и корицей, а бабушка Марта то и дело сновала от плиты к столу и обратно. Адам, напротив, был неподвижным и задумчивым. Он проигнорировал описание откровенного костюма Лизы (сплошная сеточка и рюши, поведал Якоб, когда бабушка ушла в кладовую за мукой), не засмеялся над шуткой и ответил на внушительный перечень алкоголя на празднике тихим «ого». — Может, прокатимся к озеру? — неуверенно предложил Якоб, когда рассказывать было уже нечего, пирог — съеден, а бабушка Марта отправилась к соседке («чтобы не мешать вам, мальчики»), но разговорчивей от этого Адам не стал. — Это можно. — Как твоя бабушка, кстати? Не сильно грустила? — А? Что?.. — Адам тряхнул светлыми волосами и часто заморгал, будто пробуждаясь ото сна. Лицо у него было каким-то измученным. — Нет, немного. Мы смотрели допоздна телевизор, она так и заснула на диване, а я ещё сел за приставку. Заснул под утро. Якоб понимающе кивнул. — Ты молодец, — сказал он и смутился, увидев непонимание на лице друга. — Правильно делаешь, что проводишь с ней время. Другой бы не стал возиться… Ну, ты понял. / — Как прошел твой день, милый? — спросила Марта, раскладывая столовые приборы. На ужин она приготовила запеченную тыкву с картошкой и мясом — насыщенный запах приятно щекотал ноздри. Адам оторвался от телефона, покрутил в руках ложку и задумался, ответить честно или правильно. — Хорошо, ба. Мы съездили на озеро, оно сейчас желтое и оранжевое от листьев, воды почти совсем не видно. Потом были на ярмарке в школе, тебе тоже стоило сходить, продать несколько кукол. Возможно, в следующем году? Бабушка налила себе полную кружку пряного сидра, Адаму — половину. — Милый, ты же знаешь правила, — мягко заметила она. — Да, знаю, — Адам спрятал лицо за стаканом — есть и пить совсем перехотелось. На ярмарке они стреляли из лука по очереди, сделали несколько фото на фоне самой большой тыквы в городе, купили и выбросили яблоки в карамели — слишком сладкие. Эта сладость до сих пор стояла в горле — не перебьешь ни фирменным соусом ба, ни алкоголем. — Но мне все равно немного грустно. Якоб хороший парень, мне не понравилось ему врать.  — Славный… — рассеяно согласилась бабушка Марта. Ужин прошел в неуютном молчании. Электронные часы пропищали восемь вечера, затем — девять. Три девочки в костюмах привидений приходили просить конфеты — единственные за весь вечер. Остальные дети или слишком ленивые для праздника, или на школьной вечеринке. Адам был рад, что не приходится часто открывать двери. В прошлом году он устроил себе марафон «Властелина колец», но дети приходили каждые пол часа, как по расписанию — только успевай ставить на паузу. / В одиннадцать вечера, бабушка позвала Адама в гостиную. Парень не спеша убрал со стола, оставив только одну тарелку с едой — для умерших. Он выключил свет во всех комнатах, отключил электроприборы и — самое сложное — задернул шторы. Скрываясь за плотными занавесками, первые звёзды, тонкий серп луны и вереница фонарей вдоль дороги казались особенно яркими. Когда Адам зашел в гостиную, все было готово. Мебель — отодвинута, коврик аккуратно скручен; свечи в четырех углах горели крошечными солнцами. В просторной комнате пахло полынью, гвоздикой и ещё чем-то — удушающе и горько. Бабушка решила не менять одежду — к чему лишние хлопоты? — и сейчас удивительно неуместно смотрелась в пушистом свитере и плиссированной зелёной юбке на фоне пентаграммы и ритуальной чаши.  — Садись напротив, милый. Если хочешь, чтобы твои вещи отдали в красный крест, лучше сними рубашку. Адам послушно разделся. От холода тело моментально покрылось гусиной кожей. Сердце в груди забилось чаще: сколько не убеждал себя Адам в обратном, ему было страшно. Страшно и тоскливо, что скоро все закончится. — Ну же, садись напротив, — поторопила бабушка. Улыбка ее была мягкой — нечего бояться, и спокойствие накрыло Адама, словно пуховое одеяло. Парень опустился на колени, положил руки ладонями вверх — по обе стороны чаши. Марта подожгла пучок травы и бросила в чашу. Огонь взвился вверх тонкими лентами и угас. — Самхэйн — время уплаты долга, — голос бабушки стал скрипучим и тихим. Адам смотрел на ее сморщенное лицо сквозь клубья ароматного дыма, пока очертания не поплыли, а перед глазами вспыхнули черные точки. — Ты отсрочил у духов тринадцать лет жизни, пришла пора платить по счетам. Адам кивнул и скривился, когда холодный нож коснулся кожи. Боль пришла позже, вначале резкая, а затем тихая и тягучая — она тянулась, тянулась, пока не ушла вовсе. /  — Бабушка, а почему ты меня не убила? Марта хмыкнула и бросила в чай ещё один кубик сахара. Тонкие нити пара окутали ее сморщенное лицо. — Иногда достаточно намерения, — она помолчала немного, отхлебывая чай крошечными глотками. — И готовности.  — Но мне кажется, я не был готов полностью… Адам царапнул ногтем столешницу. Темное дерево было теплым и гладким на ощупь. В детстве Адаму казалось, что столешница дышит; он прикладывал ладони, жмурился и шептал наивные заклинания в надежде, что дерево проснётся. Марта подвинула к Адаму стакан с глинтвейном и тарелку шоколадного печенья. — О, милый. Никто не бывает по-настоящему готов. Это же смерть! Мне было бы очень грустно, прийдись убить тебя по-настоящему. Ты же мой любимый внучок. Да и тогда пришлось бы переезжать в другой город. От последних слов по спине Адама пополз холодок; добравшись до повязки на шее он распространился по всему телу. Адам крепче сжал в ладонях стакан горячего вина, но жидкость в нем была так похожа на кровь в чаше… В глазах потемнело, дыхание трепыхнулось и замерло, словно мертвая птица. Он все ещё помнил тьму и шепот — внутри и снаружи, а затем липкая, влажная чернота сжала его сердце — не выдохнуть. И больше не было ничего, кроме молчания и мрака. А затем бабушка Марта раздвинула шторы и впустила в комнату серое утро. И Адам проснулся, и тусклый свет заполнил пространство, и дождь цокнул раз-другой по крыше. И боль, горячая, невыносимая, хлынула в ослабленное тело. — Ну же, милый, — улыбнулась Марта. — Выпей немного, тебе полегчает. Адам коснулся пальцами шеи. — Шрам… Он теперь навсегда? Как я… Как объясню друзьям? — Шарфы и водолазки — твои лучшие друзья, — Марта хмыкнула. Тень печали скользнула вдоль глубоких морщин и угасла. Бабушка опустила ворот вязаного свитера и вымученно улыбнулась. На ее смуглой шее белел длинный шрам — такой же, как появится у Адама, едва рана заживёт. — Видишь? Ничего страшного. Волна любви захлестнула Адама, вслед за ней — волна печали, острой, почти невыносимой. Прошлая ночь изменила его, словно художник, который на готовую картину добавил последний завиток. Прошлые же несколько дней вылепили его наново. Жизнь чувствовалась острым перцем на языке, каждая минута словно полнилась теплым, золотистым светом и время неслось бурным, искристым потоком, навстречу смерти. Марта, почувствовав его настроение, мягко улыбнулась, спросила: — Теперь ты понимаешь? Адам не ответил. -2020