.
15 октября 2021 г., 00:15
В машине Ханмы пахнет дорогими сигарами, кожей сидений и одеколоном Кисаки. Последнее должно раздражать — Кисаки в его жизни и так слишком много, — но Ханме плевать. В конце концов, разве его жизнь без Кисаки можно назвать жизнью?
Вот только в машине Кисаки одеколоном Ханмы не пахнет.
В машине Кисаки вообще ни чем не пахнет, она вся стерильная, словно минуту назад из салона. Отполированная, блестит так, что Ханме хочется залить этот блеск кровью, оставить на капоте следы от тел, заляпать окна отпечатками ладоней. Но он сдерживается, ведь Кисаки такое подходит. Кисаки блестит ещё ярче.
Обычные люди этого не видят. Ханма знает, что все эти твари у ног Кисаки просто не понимают его величия. Они ненавидят его, они пресмыкаются и трепещут перед ним, но они не понимают. Именно поэтому они, эти твари, у ног Кисаки.
А Ханма — между.
Кисаки голову чуть запрокидывает, упирается затылком в спинку сидения, смотрит Ханме прямо в глаза. За стёклами очков ледяные моря Антарктиды или Антарктики, Ханма не шарит. Географию Кисаки в него в своё время так и не вбил. От этой мысли губы растягивает улыбка, и Кисаки хмурится:
— Чего лыбишься?
— Да так, — Ханма склоняется к Кисаки, чуть не садится на приборную панель, — вспомнил кое-что.
Кисаки фыркает, подтягивает себя по сидению. Замирает в сантиметрах от лица Ханмы, чтобы прищуриться оценивающе, чтобы запустить волну мурашек вдоль позвоночника одним этим мудацким взглядом. Ханма рвано вдыхает. Руки, поставленные по обеим сторонам от головы Кисаки, начинают неметь.
— Тебе удобно? — насмешливо вздёрнутая бровь. Кисаки будто поебать абсолютно, что Ханма вжимает его в сиденье, что он так минут десять уже стоит, что расстояние между ними можно измерять в поцелуях.
Если бы Ханма не знал, как задушенно Кисаки умеет стонать, он бы правда решил, что ему похуй.
— Я ответа дождусь? — напирает Кисаки. Его ладонь сжимается у Ханмы на боку, сминает дорогущую рубашку, и всё это так крепко и властно, что у Ханмы колени слабеют. Хочется уже вжаться в Кисаки — губами, телом, заползти к нему под кожу, вгрызться в горло.
Кисаки не разрешает. Кисаки тянет.
Кисаки — ёбаный садист, и от этого у Ханмы сносит крышу.
— На колени, — говорит Кисаки, смотрит равнодушно. Только прядь у виска выбилась из укладки, да скулы припорошило розовым едва заметно. У Ханмы губы пересыхают, каждый нерв в теле — будто раскалённое железо, и непонятно, то ли гореть, то ли умирать. Ханма начинает опускаться на колени.
Горячая рука Кисаки жёстче сжимается на его боку. Ханма моргает непонимающе, и Кисаки хмыкает:
— На мои.
Финиш.
Ноги у Ханмы начинают дрожать.
Он вновь выпрямляется — осторожно, чтоб не задеть потолок машины, — путается в ногах, пытаясь отодвинуться, щёку изнутри закусывает. Под ледяным пронизывающим взглядом Кисаки двигаться как будто сложнее. Ханма чувствует себя как на рентгене, и это несправедливо — сам-то Кисаки спокойный, расслабленный, на рубашке ни единой складки. Ханме хочется её смять. Разорвать к хуям, чтоб пуговицы по полу и следы от ногтей на коже, чтоб это спокойствие вдребезги осколками льда рассыпалось.
Ханме хочется Кисаки разрушить.
Ханма нарочито медленно седлает бёдра Кисаки, нависая над ним. Шею от неудобного угла ломит, и потолок машины давит на голову, но Ханме откровенно поебать. Кисаки под ним ухмыляется.
За улыбку Елены греки уничтожили Трою. За усмешку Кисаки Ханма готов уничтожить весь мир, начав c себя.
И забрав Кисаки с собой.
На бёдрах у Ханмы — горячие, жёсткие руки Кисаки. Мнут, гладят, ведут от коленей к талии властно и уверенно. Ханма ёрзает на чужих напряжённых ногах, притирается пахом, шипит сквозь стиснутые зубы. Тесно ужасно — и от того, что на переднем сиденьи, и от того, что пиджак плечи сдавливает, и от того, что Ханма затылком скребёт потолок. Поебать, поебать, поебать — стучит в голове.
Поебать.
Кисаки так нравится.
Ханма всматривается в его лицо сквозь полуприкрытые веки. Такой Кисаки для Ханмы — произведение искусства вроде Моны Лизы, или «Гамлета», или ебучей «Лунной сонаты». Брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, румянец лихорадочный с щёк сползает на шею и ниже… И руки, блядские эти руки — на животе у Ханмы. Шершавые ладони, горячие ладони. Ханма стонет, не скрываясь.
Кисаки улыбается. Наклоняется вдруг близко-близко, носом чуть в грудь Ханмы не вписываясь — смотрит, вбирает Ханму в себя. Ханма только шире ноги разводит, голову запрокидывает, лбом в потолок упираясь. Смотри, Кисаки, смотри.
Только на меня смотри.
На меня.
Иногда, когда они трахаются — по-другому Ханма это назвать не может, — Ханма думает: а представляет ли Кисаки на его месте Тачибану? Утыкаясь лицом в подушки, пока Кисаки шумно дышит ему в шею, отсасывая Кисаки под столом в его кабинете, вбиваясь в чужое тело в отелях Парижа и Лондона, Ханма думает об этом. Его могли бы назвать моральным мазохистом, но нет. Ханма — реалист до мозга костей, ведь после секса Кисаки сходит в душ, поправит очки и, на ходу застёгивая рубашку, пойдёт строить всё новые планы по завоеванию Тачибаны. Всё же, блядь, ради этого. Путь до верхушки свастонов, шантаж, убийства, поломанные жизни и финансовые махинации — всё ради ёбаной Хинаты Тачибаны, ради её руки и сердца.
Если бы мог, Ханма принёс бы их Кисаки на блюдечке.
Но когда Кисаки смотрит на него вот так, когда Ханма видит, как в чужих глазах плавится лёд, он знает — сейчас Кисаки ни о какой Тачибане не думает.
Это Ханму он прижимает к себе, это Ханму он помечает синяками от пальцев и укусами, это Ханму он сейчас любит. Ханма отчаянно хочет верить, что в эти моменты Кисаки его именно любит.
Кончая, Ханма упирается ладонью в бардачок, где лежит обручальное кольцо для Хинаты Тачибаны.
Кончая, Кисаки смотрит ему прямо в глаза.
Когда-нибудь греки возьмут Трою, Везувий выжжет Помпеи дотла, Арго раздавит под собою Ясона. Когда-нибудь Кисаки познает жестокую справедливость судьбы и упадёт с возведённой ими горы трупов, сдохнув неправильно и честно.
Ханма знает одно — он будет падать вместе с ним.
И он будет его любить.
