Главный герой

Мир и раньше нельзя было назвать безопасным местом, но Падение все усугубило. Поле характеристик Нерушимой веры оценивает износ оружия в шестьдесят процентов от нормы, остальное снаряжение чувствует себя и того хуже. Досадно, что даже высококлассные артефакты периодически нуждаются в тех. обслуживании. Из-за того ли, что некоторые законы мироздания пускай и искажены, но по-прежнему незыблемы? Сила действия равна силе противодействия. Однако куда большая досада, что старый мир, в принципе, пал. Иногда, забываясь беспокойным сном, на земле у костра ли, на жестком матрасе ли Ким Докча догоняют сны. Примечательно то, что в них он никогда не бывает одинок. В них: им овладел паразит-птеродактиль, древний рептильный мозг, что шелковистым голосом нашептывает из-под корки странные наскучившие, кажется, каждой пылинке во Вселенной истории. Одну тот любит особенно сильно: историю о сотворении мира. Марионетку Докча окунают в чан полный крови девственных словно младенца, отводят под холм к ветхой деревянной церкви и ставят под крест, прежде чем на оный вздернуть безвольное тело, а ведь он даже не христианин. Не протестант, не католик. Тем более не сторонник триединой теории головного мозга. Ким Докча несчастный агностик, чьими губами власть имущие моют мозги людской массе угодной историей. Прежде чем проснуться, губы Докча починают изворотливую игру в слова, из его уст в уши люду льется окропленная кровью мура. В них: лодочник, что переправляет по Стикс его ложный труп. Докча привязан к лодке, или он хлебает воду под лодкой, и его синеватое лицо обрамляют отросшие редкие пряди. Его зеленоватое лицо – лицо продавшего душу морскому дьяволу Билла Прихлопа. Его мертвенно бледным лицом Назгул пополняет коллекцию Мертвых Топей. В конце пути Харон резко плюет через плечо: «Довольно притворства, мальчишка!» – и Докча открывает заплывшие глаза. И нечего ему сказать в свое оправдание. Ну, а что ему говорить, если, будучи мертвым, впервые за долгое время он был так счастлив. Так счастлив. В них: над ним царь, над ним бог, его враг, Асмодей, что вожделеет видеть Докча исключительно кротким, только лишь робким, всегда раболепствующим и коленопреклоненным. Демон меняет лицо как перчатки, но Докча всегда видит его Ю Джонхеком. Он плачется ему в ноги: «Убей же меня! Добей наконец! Ненавижу! За что!? Что б ты сдох, выблядок!» – слезы с его щек заботливо стирают заостренные когти на концах фаланг пальцев. Дочка никак не может уяснить – ему еще учиться и учиться: мир жуткое место, коим правят власть, потребление, оправданная жестокость. Если не ты, то тебя. Боги немилостивы. Это похоже на вещие сны. В них: бывшие люди грубо надкусывают нежную плоть. Они заполняют лабиринты-коридоры, наполовину затопленные водой, а также красные комнаты смерти: лаборатории, операционные (хотя в последних водятся совсем иные звери). Хитрые, умные твари, внешне обтянутые кожей скелеты, покрытые с ног до головы окровавленными бинтами, с пастями полными острейших зубов. Докча готов сдаться. Он каждый раз неприятно удивлен тому, насколько хрупко человеческое тело и как страшно, когда кожу зубами рвут. Страх бьет по нейронам мозга ударными порциями адреналина, норадреналин не остается в стороне, – впоследствии свою жизнь из лап смерти он вырывает с нечеловеческими способностями. Докча материализует нож – клинок, разящий, праведный, такой, что легким взмахом надвое рубит всех, кто ходит под эгидой его заклятых врагов. Он бьет, бьет снова и снова, ощущает кожей и на коже как улюлюкают зрители от звуков ломающихся костей из раза в раз. Из раза в раз Докча выходит победителем. Страшные сны – все еще сны. От них и в них можно спастись. В жизни все по-другому, в ней: сама Смерть, что над ним возвышается, насмехается, не сносит голову острой косой, но пинает тяжелыми ботинками мягкое мясо под ребрами ослабевшего тела. Босс одного из сценариев непобедим. Хорошие дни не наступают. Докча рвет кровью, багряная масса смешивается с грязью, пылью, щепками. Последних крох осознанности не хватает на сомнительные сожаления, и он улыбается. Улыбается мертвому лицу Ю Сана. Он знал, с самого начала знал: читал наперед и видел собственными глазами – никто не возвращался. Улыбается мертвому лицу Ли Хенсона. Докча априори не мог стать исключением. Улыбается мертвому лицу Хан Суен. Он и не стал. Должно быть, вот оно что означает быть героем. — Ты знал?.. — Докча продолжает улыбаться. Джонхек знал. Об этом говорит зеркальная улыбка на его остывающем лице. Жизнь – сука. Докча умирает вслед за своими друзьями. Это могло быть концом великой истории, вот только в следующий момент он приходит в себя в вагоне метро, с неверием смотрит в глуповатое лицо малышки Сана и на ее невинный вопрос «Как дела?» отвечает невразумительно, даже высокомерно: — Спокойные годы бездарно утекли сквозь пальцы, и именно на мой век выпал пресловутый конец света, просто класс-с-с, — с тяжелым вздохом он прячет в ладонях лицо. — Докча-сси? — она сводит тонкие брови. А потом события стремительно развиваются: авария, токкэби, первый сценарий. Докча не замечает, что на экране телефона подсвечивались картинки постыдного графического романа вместо должных «Трех способов выжить в разрушенном мире». Впоследствии Ю Джонхек небезосновательно полагал, что Ким Докча главный герой истории. «Птичка нашептала», – отшучивался он, пряча в карман мобильник.