Вершина

Вэнь Чао сбрасывает его раньше, чем они достигают вершины Луаньцзан, словно даже это кажется ему излишним усилием: вдруг снижается и останавливает полет меча — достаточно высоко, чтобы переломать кости, но недостаточно, чтобы умереть, — и нетерпеливым жестом показывает Вэнь Чжулю, что можно отпустить ношу. Падая вниз, Вэй Усянь слышит только визгливый смех Ван Линцзяо и собственный крик. Вблизи гора Луаньцзан не менее жесткая и безжалостная, чем кажется сверху — встречает твердой землей и острыми камнями, рвет одежду и обдирает ладони, пока Вэй Усянь скользит вниз по склону в попытках удержаться. Остановившись, он еще долго лежит неподвижно, пытаясь прийти в себя, оценить повреждения: боли в избитом теле так много, что не разобрать, насколько все серьезно. Темная энергия, ощущавшаяся даже пока они летели над горой, теперь окружает со всех сторон, давит, с каждым вдохом проникает в легкие, как вода. Все силы уходят на то, чтобы не утонуть в ней. Подняв голову, он видит возвышающуюся над ним изогнутым шпилем вершину Луаньцзан. Ночь в горах наступает быстро: короткий закат, заливающий все вокруг тревожным красным светом, в минуты сменяется непроглядной чернотой. А во тьме обитают монстры. Приходится торопиться. Нога все-таки оказывается сломана. Судя по кровавому кашлю, внутри тоже не все в порядке, но остальное вроде бы относительно цело. До ближайшего укрытия слишком далеко, да и есть вообще здесь безопасные места? Оружие и талисманы у него отобрали люди Вэнь Чао, и Вэй Усянь чертит защитный контур прямо на пыльной земле вокруг себя, надеясь, что он хотя бы немного сдержит обитателей Луаньцзан. Он едва успевает закончить, прежде чем появляются ночные твари — запаха свежей крови и живой энергии ян хватает, чтобы приманить их к нему, подгонять, заставляя биться в барьер. Так много сразу он еще не видел, гора и в этом оправдывает свою славу. Призраки и демоны, оборотни и гули. И что-то другое — незнакомое, темное и бесформенное. Они мечутся вокруг, скребут острыми когтями, словно надеясь проломить невидимую стену. Когда барьер слабеет, и первые из тварей начинают подбираться к нему, Вэй Усянь рисует второй круг. Подумав, расцарапывает раны и добавляет в переплетение линий новые штрихи, для усиления, потом чертит окровавленными пальцами защитные узоры на своей нижней рубахе. Теперь та же кровь, что привлекала темных тварей, не подпускает их к нему — и они воют голодно и зло, продолжая искать прорехи в барьере. Самые страшные монстры приходят под утро, в час быка — темный час перед рассветом. Они не пытаются вцепиться когтями или разорвать плоть клыками, вместо этого они ранят душу, проникают в мысли. Среди призраков он замечает и знакомые лица. В основном это те, кто умер в ночь, когда была сожжена Пристань Лотоса, но есть и встреченные во время учебы в Облачных Глубинах или на совместных с другими кланами ночных охотах. Значит, они тоже мертвы. Все они злы на него, выкрикивают обвинения. — Это из-за тебя мы погибли! — Шестой шиди с разбитой головой и залитым засохшей кровью лицом. — Я привел тебя в свой дом, а ты погубил нас всех. — Дядя Цзян, мертвое лицо теперь не выглядит спокойным, оно искажено гневом. Вэй Усянь никогда не видел у него такого выражения при жизни. — Ты поклялся защищать моего сына! — Госпожа Юй поджимает губы, выглядит привычно сердитой, только спутанные волосы, больше не собранные в сложную прическу, и кровавое пятно на груди выдают в ней мертвеца. — Я знаю, знаю, — шепчет Вэй Усянь тихо, понимая, что все равно они не услышат, не поймут. — Я перед всеми вами виноват, но как я могу теперь кого-то защитить… Хочется, как когда-то в детстве, свернуться в плотный клубок, зажмурить глаза и зажать уши руками, надеясь, что все вокруг исчезнет само, окажется сном. Но оно не помогало даже тогда — с чего бы действовать теперь? Он не сразу узнает в стоящих за барьером мертвецах родителей, у их ног валяется мертвый ослик, ребра уже объедены падальщиками, и в глубине копошатся черви. Вэй Усянь все-таки закрывает глаза и уши, понимая, что не выдержит обвинений и от них тоже, но сам невольно додумывает, что они могли бы сказать ему. А убрав ладони, слышит совсем другое, от чего кровь застывает внутри: они зовут его, обещают любовь и защиту, и от этого еще страшнее. В окружившей барьер толпе появляются живые — Цзян Чэн, шицзе, Лань Чжань. Они тоже зовут его, кажутся почти настоящими — если бы не красноватый отблеск в глазах и слишком острые зубы. Когда первые лучи солнца показываются из-за вершины, и твари начинают растворяться в их слабом свете, затихают голоса, Вэй Усянь ненадолго забывается тревожным сном. От усталости даже не остается сил на беспокойство о том, что будет, если они вернутся. Просыпается он, когда солнце уже высоко, все в том же защитном круге, в исчерченной кровавыми символами одежде. Горло пересохло, голова налилась лихорадочной тяжестью, болит в груди, горячо пульсирует сломанная нога. Без золотого ядра, направлявшего энергию ци по меридианам, он не знает, как ускорить ее заживление. Он пытается найти ветки, чтобы сделать шину, но рядом с ним нет деревьев, только песок и камни. И кости — много костей. На Луанцзане найти кости проще, чем ветки. Он выбирает две, достаточно длинные и прочные, привязывает их к собственной голени оторванным от подола лоскутом ткани. Заимствует чужие ноги, чтобы ходить самому. Наверное, это тоже можно считать за использование мертвецов в своих целях, против которого когда-то так возражал старый ворчун Лань Цыжень. Это и правда смешно, и Вэй Усянь начинает смеяться — смех звучит все громче и дерганнее, пока совсем не переходит в крик. Он кричит еще какое-то время — никто не услышит в этом мертвом месте, можно не сдерживаться, — потом затихает и долго лежит на сухой земле, пытаясь отдышаться. В наступившей тишине кажется, будто вдалеке слабо шумит ручей, и пить начинает хотеться еще сильнее. Подумав, он все-таки решает попытаться добраться до него, ползет медленно, часто делая передышки, стараясь не растревожить ногу. Даже вода в горном ручье не такая — прозрачная, с красноватым оттенком, словно подкрашенная кровью. Сначала Вэй Усянь сомневается, но выбора у него нет. В этом месте и воздух настолько отравлен темной энергией, вряд ли это серьезно что-то изменит. Кровавая вода струится между пальцев, она совершенно безвкусна, словно тоже мертва, как и все вокруг. На дне ручья среди обкатанной течением гальки белеют обломки костей. Напившись, он бездумно лежит на берегу ручья, глядя в серое небо. Теперь, зная, что сумеет сдержать ночных тварей, он собирается дождаться, когда немного подживет нога, а потом спуститься к ограде у подножья Луаньцзан. Говорят, на нее наложены мощные заклятия, не пропускающие ни мертвых, ни живых, но, возможно, никто из живых раньше и не пытался. Не лучший план, но другого у него все равно нет. Все должно получиться. Он продолжает лежать неподвижно, сберегая силы, пока тусклый дневной свет не начинает темнеть, потом, тяжело вздохнув, садится и, выбрав место поровнее, начинает чертить новый защитный круг. Он остается возле ручья всю следующую неделю, мысленно отсчитывая каждый прожитый здесь день. Раны постепенно затягиваются — гораздо медленнее, чем раньше, как у обычного человека, но он и сам знал, что так будет, — мысли становятся яснее, прозрачнее. Ему есть о чем подумать, а теперь достаточно времени для этого. Вспоминаются собственные слова про использование темной энергии — сказанное больше для того, чтобы подразнить ворчливого старика, чем всерьез, теперь выглядит реальной возможностью: вокруг него по-настоящему много мертвецов и темной энергии, гора Луаньцзан оказывается богатым источником для любых экспериментов. Все равно ему нечего терять, широкая светлая дорога, по которой он шагал раньше, для него закрылась, только и остается пробираться узкими темными тропами. Или умереть. А умирать он уже не хочет. Удивительно, как быстро привыкает ко всему человек. Первую ворону он ловит, когда от голода начинает накатывать слабость. Слабым ему быть нельзя. Ловит, как когда-то давно, словно в прошлой жизни, ловил фазанов. Тогда это было веселой игрой, теперь — жизненная необходимость. На Луаньцзане нет еды — только мертвецы и почерневшие изогнутые деревья. Наверное, даже если посадить картофель или редис, все равно ничего не вырастет. Но, в любом случае, вряд ли найдутся безумцы, готовые заниматься сельским хозяйством на могильных холмах. Мясо вороны жестковато, но на вкус неожиданно неплохо, и Вэй Усянь подумывает о том, чтобы начать ставить на них силки. От еды ненадолго становится легче, унимается тянущая боль в животе — не вся, только та, что от голода. Пустота, оставшаяся на месте золотого ядра, ощущается по-прежнему. Возможно, будет такой всегда. Когда нога срастается достаточно, чтобы можно было осторожно ступать на нее, Вэй Усянь начинает обходить окрестности, сначала вдоль ручья, потом — отходя все дальше. Выйдя на проложенную кем-то тропу, он снова видит вершину Луаньцзан и направляется к ней. К выходу с горы он решает пока не спешить: слишком много догадок нужно проверить, слишком отравленным темной энергией он себя чувствует, чтобы верить в то, что ему такому будут рады в мире сторонников светлого пути. Разве что, возможно, Цзян Чэн, тот всегда на самом деле был на его стороне, что бы ни говорил… Стоит начать изучать мир вокруг себя — и становится легче. Он наконец находит для себя занятие, и это помогает хотя бы ненадолго отогнать тяжелые мысли. В какой-то момент, пробираясь между камней и черных стеблей сухого тростника, он замечает, что насвистывает веселую мелодию, и удивляется сам себе. Когда он пытается запеть, собственный голос звучит непривычно,— то ли особенность места, то ли просто отвык. Он качает головой и замолкает. На могильниках можно найти многое, не все попали сюда с пустыми руками, как он. Он подбирает оружие, амулеты и артефакты — иногда довольно ценные. Они не спасли своих владельцев, но могут пригодиться для того, что он собирается сделать. Голоса окружают, заполняют изнутри — бормочут, шепчут, уговаривают, воют от ужаса, — теперь он их слышит не только ночью, они всегда здесь, голоса похороненных без проведения обрядов, умерших не своей смертью. Первое время они сводят с ума, потом Вэй Усянь перестает обращать на них внимание: они — далеко не самое опасное из того, что можно встретить на Луаньцзан. Он привыкает к ним так же, как к приходящим к нему каждую ночь живым и мертвым, учится не замечать, не думать об этом. То, что чаще всего он просыпается от собственных криков, с лицом, залитым слезами, — небольшая цена, он готов ее заплатить. Не сразу он понимает, что то, что ему казалось обычным холодом, никак не связано с погодой и телесной слабостью — холод скапливается внутри, остается с ним даже днем. Он прижимает ледяную ладонь к животу, там, где раньше находилось золотое ядро, и вместо недавней пустоты чувствует слабо пульсирующую в глубине тьму. Она не похожа на жаркий шар золотого ядра, скорее напоминает осколок — острый, холодный. Но с его появлением сил становится больше, новые защитные иероглифы и барьеры работают лучше, так что Вэй Усянь согласен на такую замену. В любом случае, пустота не может оставаться пустотой вечно, чем-то все равно пришлось бы ее заполнить. Пещеру он находит случайно — темная расщелина, уходящая вглубь горы. Пещера большая, с высоким потолком и озером в дальней части, в ней не теплее, чем снаружи, но она может дать защиту от дождя и хотя бы отдаленно считаться домом. Он дает ей имя — Фумо, пещера усмирения демона, — чертит перед входом защитный барьер, устраивает в глубине постель из собранных сухих листьев и остается в ней жить. Не считая голосов и воя темных тварей, на Луаньцзан всегда тихо: мертвецы молчат, а самому Вэй Усяню просто не с кем поговорить. Найденным у кого-то из мертвых кинжалом он срезает ствол почерневшего от темной энергии, как и все здесь, бамбука и делает из него флейту. Первые звуки выходят резкими и скрипучими настолько, что он сам морщится — адепты облачных глубин наверняка бы уже в панике зажимали уши. Вэй Усянь усмехается неожиданному воспоминанию, снова прижимает флейту к непослушным от долгого молчания губам. Не сразу, но получается лучше, и тогда мягкие переливы мелодии, которую пел ему в пещере черепахи Лань Чжань, нарушают тишину Луаньцзан. Темные твари сидят в отдалении, — теперь он видит их и днем, они клубятся густым туманом или тускло белеют мертвой плотью, — и завороженно слушают. Темные твари продолжают приходить, толпиться возле защитного барьера, теперь их гонит вперед не голод, но желание другого рода. Он часто выходит играть им, проверяет, как действуют на них звуки флейты, направляет и приказывает, все больше убеждаясь: он контролирует их всех. Возможно, он уже и сам один из них. Осколок тьмы на месте золотого ядра пульсирует в животе, разгоняя по телу могильный холод, дает безграничную силу. Заклинания становятся все мощнее, порезы на пальцах после того, как он рисует кровью новые амулеты и символы, затягиваются без следа быстрее, чем за час. Вэй Усянь больше не ходит по могильным холмам — все нужное приносят призраки. Ничто не мешает ему прокладывать свой путь, противоположный тому, которым шел раньше, которым продолжают идти остальные. Он перестает чертить барьер у входа в пещеру: все равно никто из нечисти не осмелится войти к нему с дурными намерениями. И когда в одну из ночей чувствует рядом присутствие призраков — бледные девушки с длинными волосами и голодными взглядами, — позволяет им развязать пояс, трогать себя, пробираясь холодными пальцами под обветшалую одежду. Они опытные и ласковые, а он так давно не чувствовал чужих прикосновений. Когда все заканчивается, они без остатка слизывают горячую сперму. Неглубоко порезав палец, он угощает их своей кровью и отсылает прочь, зная, что они вернутся в любой миг, когда он пожелает. Заслужить любовь и верность мертвых гораздо проще, чем живых. Он называет флейту Чэньцин, собираясь говорить ею с живыми и управлять мертвыми. Ему легко даются имена — для новых изобретений и заклинаний, предметов и сущностей, словно он проводник, через который они идут в мир. Пока недалеко, только в пределах ограды, но это скоро изменится. Отчасти он напоминает себе тех великих заклинателей, что обосновались в горах, совершенствуя тело и дух. Правда, его уединение проходит не в месте силы, а на могильнике — ну, какой заклинатель, такая и обитель. И последователи у него мертвецы. Иногда это веселит его, иногда — расстраивает. Наверняка он давно уже способен выйти с Луаньцзан, стены вокруг горы не смогут его удержать — если не как человека, то как более сильную темную тварь, чем те, против которых они были когда-то возведены. Но время еще не пришло, он не достиг пика своей силы, не проверил все изобретения. В последнюю очередь он поднимает мертвецов. Резкая, требовательная мелодия разрывает воздух, отзывается вибрацией в новом темном ядре. Ее слышно всем на горе: неровной походкой к нему шагают те, кто еще способен идти, пытаются ползти бесполезные останки — никому не удается избежать его зова. Они опускаются перед ним на колени, признавая своим хозяином. Вэй Усянь спускается по тропе с Луаньцзан, в кустах настороженно шуршат темные твари, не решаясь переступить дорогу самому опасному из них. Пришло время возвращать долги, у него было время продумать свою месть, а теперь и достаточно жестокости для ее осуществления. Когда доберется до деревни, первым делом нужно купить себе новую одежду — старая окончательно истрепалась и делает его похожим на попрошайку. Она будет черной, полностью, он так решил — было бы неправильно и дальше носить цвета Юньмэн Цзян, пусть все видят, кем он стал. После Вэй Усянь собирается поселиться в хорошем постоялом дворе, заказать лучшего вина и еды — отметить свое возвращение. Теперь у него всегда есть компания. Ограда вокруг горы выглядит высокой и крепкой, но крошится под ладонью, стоит направить на нее плотный поток темной энергии, бегущей по его телу. Он перешагивает через обломки, короткой трелью приказывает своей армии мертвых и призраков оставаться на месте и ждать, а потом уходит, не оглядываясь.