Триумф непослушания

В буржуйке догорали скомканные листы конституции Хартии. На листе была написана семнадцатая статья, о нерушимости границ и территориальной целостности государства. Вскоре слова превратились в пепел, а вместе с ними и соблюдение хартийскими подданными закона. Известие, что консул сбежал, стало последней каплей и Хартию поглотила гражданская война и хаос. Ценность хартийской конституции опустилась до топлива для печки. Несмотря на буржуйку, в тесной комнате было сыро, из-за чего Гвину приходилось заворачиваться в одеяло. В последнее время альбинос почти не покидал кровати. Суровый климат острова окончательно подорвал его слабое здоровье, а вести из Хартии ввели бывшего консула в ступор. За всё время Гвин ни разу не поинтересовался судьбой дочери. На фоне развала государства это казалось пустяком. Целыми сутками наблюдая за огнём, Гвин замкнулся в себе. Огонь остался его единственным другом и тем, кому ещё можно было доверится. Трескот догорающей бумаги прервал скрип двери. Гвин оторвался от печки и взглянул в дверной проём, но заходить не спешили. Вскоре из темноты улицы, под свет огня медленно вышел Вильгельм. Он промок до нитки и чертовски устал, но его глаза буквально пожирали Гвина. Не сказав ни слова, Вилли опёрся об стену и будто растягивая удовольствие, изучал альбиноса. Живой Гвин заметно отличался от того, кто был на портретах. Осунувшийся, тяжело болеющий, потерявший волю к жизни. — Вильгельм? — спросил его Гвин. Вилли молчал. — Вильгельм, — довольно растянул его имя альбинос и оскалился. — Пришёл меня убить? — Гвин заполнил своим хохотом комнату. — Боюсь, ты опоздал, — сказал он, успокоившись. — Убивать уже по большому счёту некого. Вилли достал пистолет и прицелился. Гвин, не моргая, спокойно смотрел на него из под линз. — Какой несчастный человек, — грустно прокомментировала Анна, сев рядом с Гвином. — И это чмо едва не покорило Европу? — спросила Эльза, жуя яблоко. — Надо было ещё тогда прострелить его седую башку, — процедила Алиса. — Столько народу полегло. — Так вот из-за кого погиб Кенни, — констатировал Рома. — Консул полон энергии и готов вести за собой подданных в светлое будущее, — иронично протянул Эрвин. Алексей и Саманта молчали, лишь с презрением глядя на Консула. Время шло. Никто не проронил ни звука. Держа Гвина на прицеле, Вильгельму почему-то перехотелось нажимать на курок. Да, этот человек по праву заслуживал смерти за все грехи совершённые против человечества. Долгое время Вилли жил только ради мести. Его сердце билось ради консула. Но это было раньше, когда Гвину ещё было что терять. Вилли опустил пистолет. Сейчас смерть для Гвина станет спасением. Поэтому Вильгельм сделает то, что для альбиноса равносильно пытке — оставит жить. — Я прощаю вас, консул Гвин, — почти шепотом сказал Вилли. — Я — и все загубленные вами души. — Спасибо, — ответил Гвин и скрутился в страшном кашле. Дверь со скрипом закрылась. По обшивке крыши забарабанил дождь, каждым стуком отдавая острой болью в ноге.

***

«Скорей всего, когда эту книгу напечатают, меня уже не будет в живых. Никого, о ком моя история, уже не будет в живых. Если каким-то чудом эти строки окажутся прочитаны, вы, вероятно, зададитесь вопросом: «Что же вы делали всё то время, что у вас было?», а я отвечу вам: «Тоже, что и каждый, оказавшийся на моём месте». Все мои поступки объясняются наивной верой в то, что во имя общего блага можно делать всё, что угодно. Как знаете, прозрение очень болезненно. Слишком поздно я понял, что общего блага нет и быть не может, и что служу я во благо только одного человека. Я не прошу прощения. Таких, как я, миловать нельзя. Моя единственная и последняя просьба — донести до общественности бесславную историю нашего давно погибшего государства. Каждый, кто хочет увидеть будущее, должен помнить о своём прошлом. Эрвин Кнут. “Этому миру очень не хватает мира”. Предисловие».