Триумф непослушания

«Это оно». На столе перед Лизой лежала знакомая папка, на поверхности которой не осталось свободного места из-за полчищ печатей, подписей и грифов «Секретно». — Открой, пожалуйста, на последней странице, — сказал Эрвин. Лиза подчинилась, затаив дыхание открыла папку и сразу же увидела волнообразный росчерк на последней странице. — Подписал… «Анджей был прав», — подумала она. — «Гвин подписывает сотни бумаг и на половину из них ставит подпись не глядя». Оставив закорючку на этой папке, он расписался под своим смертным приговором. — А это наш план, — Эрвин положил рядом с её локтем другую папку. — Настоящий. С детально расписанными действиями. Можешь посмотреть его ещё раз, чтобы вспомнить что за чем следует. Лиза едва слышала его. Душа её сжималась от тревоги, кровь стучала в висках. Всё готово. Все вопросы улажены, все помехи на пути к новому будущему устранены. Нужно лишь сделать шаг. Но Лиза не могла шевельнуться. Она чувствовала, что находится в глубокой расщелине и стоит у края пропасти, а перед ней чёрнеет другая, ещё более глубокая пропасть; беспросветная бездна отделяла её от противоположного уступа. Гнейсовая скала парила впереди, объятая тусклым солнцем, свет струился ввысь словно перетекая по ступеням. Там была лестница, путь к спасению. Нужно сделать всего один шаг, последний шаг. Но ноги не шевелились. — Консул занимается государственными делами в понедельник, среду и пятницу с восьми до восьми, — продолжал Эрвин после короткого молчания. — Вот уже одиннадцать лет, сидя в своём кабинете, он добросовестно выполняет обязанности правителя, ни разу не опоздав ни на минуту. Здесь его и поймаем. Лиза проглотила ком в горле: — И кто? Кто… убьёт его? Глаза Эрвина застыли на её лице. — Вы, первая леди. Лиза остолбенела. — Я? — хрипло выдохнула она. — Почему? — Резиденцию консула охраняют люди Отто, — начал объяснять Эрвин, — они досматривают всех без исключения, даже меня. Но я собственными ушами слышал, как Гвин отдал приказ Крюгеру: «к первой леди они даже пальцем не смеют прикоснуться». Никто не станет досматривать тебя. Ты единственная сможешь беспрепятственно подобраться к Гвину. Она судорожно всматривалась в него, пыталась нащупать сомнение, но в каждом движении и слове Эрвина сквозила лишь непоколебимая твёрдость. Он был прав. Лиза об этом знала. Она тяжело вздохнула: — И как мне его… убить? — Успокою: стрелять, резать не надо. Тебе нужно будет просто подложить взрывчатку и убраться оттуда на безопасное расстояние. — Почему мы не можем устранить его более незаметно? Например, ядом. — В подсобке кабинета у него отдельная армия дегустаторов. — А если дома? — В самом охраняемом месте в мире? Не смешите меня, первая леди. Лиза опустила голову, устыдившись своей внезапной слабости. Это она была тем первым человеком, которому пришло в голову мысль о необходимости убийства консула, это она изо дня в день думала когда оно, наконец, свершиться, это она два года предавалась мечтам и раздумьям о том, какой может стать жизнь после. Она сотни раз обсуждала с Эрвином как именно это должно случиться, но когда пришла пора не просто говорить или думать, струсила, как ребёнок. — Лиза, вспомни план операции, — Эрвин наклонился к ней, а затем мягко сжал её плечи своими большими ладонями. Он опустился перед ней на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Покушение должно быть громким, очень заметным; только так получится устроить суматоху и разыграть спектакль. Со стороны должно показаться что это вражеская или партизанская диверсия, а не заговор. Его смерть не должна вызвать подозрений. Тем более в твою сторону. — Да-да, извини, — пролепетала Лиза. — Я не подумала… Она виновато взглянула на него, а он порывисто прижал её к себе, позволяя ей спрятать голову на своей груди. Её щека тёрлась о гладкую ткань его рубашки. Чувствуя, как знакомые пальцы бережно скользят по волосам, перебирая прядки, Лиза прикрыла глаза, растворяясь в тепле и покое нежных объятий. Но эти объятия не могли длиться вечность. Пока не могли. — Значит, пора, да? — прошептала она. — Да, — также тихо ответил Эрвин. — Тогда обсудим детали. Покушение было намечено на самую ближайшую дату: тринадцатое ноября. За отведённое время Вильгельм должен был передать генералам и гвардейцам последние команды и убедиться, что всё готово. По какой-то страшной иронии предполагаемая смерть Гвина выпала на день рождения Изабеллы. Может быть к лучшему, что это случится во время праздника, а не до него. Зайчонок спокойно отпразднует своё десятилетие, в стороне от печальное новости об убийстве отца. В ночь на тринадцатое, стоя посреди тёмной прохладной спальни, Лиза выпила снотворное и взглянула на своё отражение в зеркале туалетного столика. Лампы в комнате не горели — лишь яркий свет луны на пустом небе проникал в комнату сквозь не зашторенные окна, из темных зеркальных глубин на Лизу смотрели измученные, воспалённые глаза на прозрачно-голубом, как корка льда на холодной реке, лице с впалыми щеками и глубокими, резко очерченными морщинами. Каждый раз, когда Лиза ложилась спать, её преследовал страх, что она больше не проснётся; на прогулках с Изабеллой она то и дело ощущала на себе чьё-то пристальное внимание, невольно ожидая, что с минуты на минуту к ним подъедет машина «Отряда сто тридцать семь» и увезёт её, навсегда разлучив с дочерью. Почти два года подготовки заговора и год военного времени не прошли для неё бесследно. Снотворное не помогло. Лизе так и не удалось уснуть. Она встала с кровати задолго до зари и принялась мерить шагами комнату в попытках успокоить свою совесть и душу. Сегодня она убьёт его. Не своими руками, но через кнопку на детонаторе она убьёт его. А если нет… Если нет, тогда он её уничтожит. Не важно медленно или за несколько секунд — жизнь её наверняка будет кончена. И не только её жизнь, но жизни всех людей, которые нашли в себе отвагу поддержать попытку изменить свою страну. Не в силах вынести напряжения, Лиза устремилась к прикроватной тумбе. На дне ящика завалялось немного бумаги и несколько старых гелиевых ручек. Наконечник неуверенно заскользил по листу, выводя буквы, зачеркивая слова и меняя предложения. Лиза писала письмо для дочери. На случай если произойдёт непоправимое, если им уже никогда не удастся увидеть друг друга. Зайчонок должна узнать правду, всю правду о том, что случилось. Кто расскажет ей? Кто даст сил, если зайчонок останется совсем одна? В эту ночь Лиза больше всего боялась не за себя — она боялась за Изабеллу. «Это всё во имя тебя, моя дорогая. Ради твоего будущего». Когда восходящее солнце окрасило кромку неба в бледно-алый, письмо было закончено. Взгляд Лизы скользнул к туалетному столику и гладкой крышке, запертой на замок, шкатулки. Внутри хранились сокровища: самые дорогие ей письма и подвеска с крупным светло-голубым камнем. Лиза достала ключ, отворила замок и опустила сложенное пополам письмо рядом с подарком Эрвина. Это письмо могло никогда не понадобиться, но если оно всё-таки станет нужным, Изабелла сама найдёт его. Надо только немного помочь. Лиза оделась, сидя на кровати, дождалась пока дом оживёт и вышла в коридор. Она направлялась к дочкиной спальне. Изабелла либо ещё спала, либо уже встала и, как всегда, поспешила спуститься в столовую на завтрак. — Доброе утро, мам! Лиза вздрогнула. Не успела прийти в чувства, как Изабелла уже сжала её в объятиях. Они столкнулись на повороте коридора. Подавив панику, Лиза приобняла её и попыталась улыбнуться: — Доброе утро, моя именинница! Елена притаилась у стены позади своей маленькой госпожи. Изабелла с восторгом приняла поздравление и начала щебетать о предстоящем празднике. Лиза говорила через силу, стараясь во чтоб это не стало не выдать настоящих чувств перед наблюдательной служкой. — Конечно, будет чаепитие, — отвечала она. — Все, кто получил приглашения, пообещали прийти, подружек привезут. Торт? — Почти готов, первая леди, — откликнулась Елена. — А?.. — начала было Изи, но, бросив взгляд на служку, тут же умолкла и только дождавшись, когда Елена оставила их вдвоём, продолжила. — А дядя Эрвин… он сможет прийти? Лиза нервно втянула воздух пересохшими губами. — Конечно, зайчонок. Он обязательно поздравит тебя. Ближе к вечеру. Изи окинула Лизу внимательным взглядом — улыбка и румянец мгновенно стёрлись с детского личика: — Мам, с тобой всё хорошо? — Да, Изи, — Лиза приказала себе держаться. — Всё в порядке. Я просто немного не выспалась. Ложь прошла незамеченной, а следом последовала ещё одна: Лиза сообщила, что ей нужно поехать в офис, чтобы закончить оставленную вчера работу, и пообещала вернуться к обеду. Зайчонок понимающе кивнула. Она отправилась на первый этаж, вслед за Еленой, а Лиза заглянула в её комнату. Первой на глаза попалась книга, которую Изабелла читала в последние дни; ключ прекрасно спрятался между страничек. Сразу после завтрака Лиза покинула дом и, не оглядываясь, дошла до ворот городка. В машине один из гвардейцев передал ей взрывное устройство. Как и полагалось, она опустила двести грамм тротила на дно белой сумочки, а пульт сунула в карман пальто. Ехали молча. Лиза ни на кого не смотрела, не поворачивала голову к окну. Она просто ждала когда за лобовым стеклом покажутся улицы Киевуса и грандиозное здание Правительственного дома. Небо заполонили громады снеговых туч. Элизабет вышла из машины, и оказавшись на широкой площади за высокой кованой оградой, сжалась под ударом ветра. Ледяной вихрь трепал волосы, хватался за полы пальто, едва не вырывал сумку из озябших, слабых рук. У больших дверей консульской резиденции дежурили двое часовых из «Отряда сто тридцать семь». Их безэмоциональные глаза смотрели вдаль, мощные фигуры заставляли входящего сто раз подумать, прежде чем осмелиться потревожить консула во время рабочего дня. За воротами толпилось небольшая групка гражданских, устремляя восхищённые взоры к балкону в углу четвёртого этажа. По слухам именно там находился кабинет консула. Поклонники Гвина, самые образцовые граждане Хартии, приходили к резиденции каждый день и в жару и стужу, ожидая возможности лично лицезреть Гвина: вдруг он выйдет и озарит их своим вниманием? Конечно, такого никогда не случалось и не могло случиться. Кабинет Гвина находился в противоположной стороне здания и балкона у него не было. Тяжёлая дверь распахнулась перед Элизабет. Пройдя холл, она поднялась по красной дорожке, расстеленной на широких ступеньках. В конце лестницы находилась проходная с арочным металлодетектором и ещё одним патрулём людей Отто. Солдат в форме рядового поглядел на Лизу и угрюмо отчеканил: — Ваши документы. Она достала паспорт в красной политруке с золотистым лавровым венком. Осмотрев документ, солдат смягчился: — Пришли навестить консула, первая леди? — Да, — коротко ответила она, стараясь не смотреть ему в лицо. — Хорошо, — он вернул ей паспорт. — Пожалуйста, откройте вашу сумку. Сердце Лизы застыло, а затем бешено заколотилось. Она нервно сглотнула, с трудом сдерживая прилив паники: — Простите? — Сумку, первая леди, — спокойно повторил солдат. — Минутное дело. Лиза молчала не в силах вздохнуть. Секунды растягивались в вечность, мир сузился до солдата, сумки и её незримого содержимого в тканевом свёртке. Ноги начали подгибаться. «Что делать?!» — Карл, чем ты тут занимаешься? Проходите, первая леди. Голос был незнаком ей. Лиза собрала остатки воли, подняла голову и столкнулась глазами с офицером. — Да? — спросила она, не веря своим ушам. Офицер услужливо улыбнулся: — Простите его, первая леди. Он у нас тут первый день на посту: многого пока не знает. Лиза всё ещё не оправилась от страха, но заставила себя выпрямиться и грозно заявила: — В ваши обязанности входит посвящать подчинённых во все нюансы, офицер. — Виноват, первая леди. Больше такого не повторится. Она прошла через рамку и никто и слова не сказал на пронзительный писк металлодетектора. Проходная осталась позади, как и посторонние лица, и Лиза задрожала всем телом. Слёзы едва не брызнули из глаз, но она сдержалась. «Скоро всё будет кончено. Нужно только оставить сумочку в комнате и через несколько минут всё будет кончено». С каждым годом всё больше документов требовали подписи консула, а в военное время стопки бумаг выросли в десятки и сотни раз. Первые рабочие часы Гвин тратил на то, чтобы справиться с тем, что обнаружилось на столе утром, а к обеду ему уже несли новые отчёты и так до самого вечера. Он почти всегда ночевал здесь, в соседней комнате, отгороженной от кабинета потайной дверью. Лиза застала мужа за чтением. В первую минуту Гвин даже не заметил её присутствия; обычно сосредоточенный взгляд его был расплывчат. Консул находился где-то в своих мыслях, и рука его, казалось, подписывала документы чисто машинально. Лиза заставила себя посмотреть на него и неловко позвала: — Дорогой. Он опомнился и отвлёкся от бумаг. Брови на секунду взметнулись вверх, казалось он смутился. Лиза не отрывалась от его лица и судорожно ловила каждое его движение. Гвин выдавил из себя некое подобие улыбки: — Доброе утро, дорогая. Что-то срочное? — спросил он, пристально всматриваясь в неё из-под круглых линз. — Дел, как всегда, невпроворот. — Я просто пришла напомнить тебе, что сегодня у нашей дочери день рождения, — улыбнулась Элизабет, медленно опускаясь на стул напротив него. — В прошлый раз ты снова забыл поздравить её. — Я помню, — заявил он. — Сегодня вернусь домой пораньше. — Ты уже выбрал подарок или нужно помочь? — Не стоит, всё уже готово. Изабелле очень понравится мой подарок. Обещаю. — Мы так давно не проводили времени вместе… — продолжала Лиза. Она сделала вид, что присаживается поудобнее, немного наклонилась и аккуратно поставила сумку возле ножки стула. — На войне всегда так. Но ничего, скоро эта война закончится. Разумеется триумфом Хартии. — Да, Гвин, — Элизабет выдавила улыбку. — Я тоже думаю, что скоро. Он неловко улыбнулся в ответ и кивнул. Что-то в его лице вдруг показалось ей странным, но Элизабет не успела уловить что именно. Одно она могла сказать наверняка: Гвин явно не хотел чтобы она надолго задерживалась в его кабинете. — Тогда до вечера? — спросил он. — Хорошо, дорогой, — ответила она. — Будем ждать тебя дома. Только она встала, опасаясь как бы Гвин не заметил отсутствия сумки в её руках, он уже погрузился в работу и больше не смотрел на неё. Зато Лиза смотрела. Остановившись в дверях, она смотрела на него в последний раз, долго и внимательно; всё же когда-то давно Гвин был её любимым мужем. Он сидел перед ней за своим громоздким столом из чёрного дерева. Беловолосый, трудолюбивый, уставший. Таков был консул Гвин. Таким он навсегда останется в её памяти. — Что-то ещё? — вдруг спросил он, заметив, что она ещё не ушла. — Нет, дорогой. Уже ничего, — сказала Лиза, закрывая за собой дверь. Не сорваться на бег стоило больших усилий. Свет, стены, вездесущая охрана — всё давило, сжимало со всех сторон. Покинув здание, Лиза, задыхаясь, пошла к воротам. Она пылала несмотря на мороз и ощущала липкий пот на лбу и под слоями одежды. Дрожащая рука дотянулась до детонатора на дне кармана. — Я люблю тебя, Гвин, — прошептала Лиза. И нажала на кнопку.

***

С самого утра ударил сильный мороз. Балюстрада открытой террасы, ступени, мёрзлая земля, ветви кустарников и деревьев в саду покрылись прозрачным хрусталём. Разглядывая причудливые кружевные узоры на стекле, Эрвин ритмично стучал пальцами по столу. Чтобы прикрытие сработало, ему должно держаться подальше от столицы, дожидаясь своего выхода на сцену. Последние часы затишья он решил провести дома. Всё было рассчитано по минутам. На журнальном столе за его спиной лежала большая стопка рукописи. Не вникая в контекст слов, любой бы принял эти бумаги за очередные приказы, однако они представляли из себя нечто большее. Там была правда. Вся история Хартии, от зарождения и развития, до триумфа и медленного умирания. Хроника эпохи первого консула, написанная тем, кто приложил руку к созданию и поддержке этого режима. Долгие ночи Эрвин записывал свои воспоминания или диктовал их Вильгельму, а тот машинально вбивал буквы на печатной машинке. Скоро эти страницы уйдут в подпольную печать, разойдутся в списках, и уже никто не сможет помешать им стать не просто ещё одной правдой, но правдой услышанной и признанной всеми. — Ваш обед, господин маршал, — голос служанки вырвал Эрвина из раздумий. Дородная женщина, принялась раскладывать первое и второе, то и дело мутно поглядывала на него, удивляясь, что застала маршала дома. — Спасибо, — ответил Эрвин, не оборачиваясь. — Можешь сказать который час? — Почти два часа дня, господин маршал. — Мне нужно точное время, — холодно настоял он. Служка поспешила в соседнюю комнату, чтобы взглянуть на часы. — Без трёх минут два, господин маршал, — отчиталась она. — Подойди сюда. Служка приблизилась к столу. Эрвин вынул из кармана брюк желтоватый, сложенный пополам листок. Пальцы в тысячные раз огладили бумагу; он в тысячный раз взглянул на её старый портрет, а затем бережно вложил между другими листами и завернул рукопись в газетный лист. — Сегодня ты свободна, только выполни ещё одно поручение, — Эрвин пристально посмотрел на служанку. — Тебе нужно передать это по вот этому адресу. Служка взяла из его рук записку с названием улицы и номером дома: — Там знают что с этим делать, господин маршал? — Да, им всё известно. — Хорошо, господин маршал. Будет сделано. — И передай шофёру, чтоб разогревал машину. — Слушаюсь, господин маршал. — Ave consul. — Ave Hartia, — служка осторожно взяла газетный свёрток и покинула гостиную. Через несколько минут хлопнула входная дверь дома. Эрвин остался один. «Вот она прелесть простых людей — они не задают вопросов, без обсуждений делают то, что велено, и не суют нос куда не просят. Вероятно, она даже не поймёт, что отдаст посылку в подпольное издательство». — Лиза, — прошептал Эрвин, глядя на холодную улицу и тяжёлое небо, — сейчас всё зависит от тебя и только от тебя. Когда время пришло, Эрвин вышел из дома, сел в автомобиль и поехал к дому правительства. Он как мог старался сдерживать волнение, не допускать сомнений или мыслей о возможном провале. Взгляд его устремлялся на проносящийся мимо пустынный пейзаж, и не находил за что уцепиться на необозримом степном просторе. Скоро вернутся вьюги, засыпят поля; снегом поломает деревья. К январю станет совсем холодно, так что не высунешься без шапки; потом наступит февраль, и в воздухе почувствуется мягкое дыхание близкой весны; следом придут ясные дни длинного лета, тёплые ветры принесут запахи травы и зелёной пшеницы, акации и черёмухи, сладость всевозможных цветов; в конце всё это покроется туманами и заблестит инеем, взорвётся ярким осенним пламенем, вспыхнет огненно-оранжевым и алым, а затем начнёт угасать, и дождь прольётся слезами скорби по умирающим полям. Успокоенный яркими грёзами, Эрвин будто погрузился в сон, а когда вернулся в реальность вновь вспомнил о своей исторической хронике. Он надеялся, что в финальной печати рукописи людям не доведётся увидеть предисловие. Нет, он ещё успеет пожить, ещё найдёт, что сказать миру. Ему ведь даже не исполнилось тридцати. Но предисловие необходимо, оно — запасной план. Солдат всегда должен иметь запасной план.

***

Работница аналитического отдела подняла руку, зовя к себе Владимира. Взяв из нежных рук кусок бумаги, глава аналитического отдела понял, что это шифровка. Их присылали по несколько раз в день. Сев за стол и открыв справочник на нужной странице, он принялся методично переводить послание. Вдруг глаза Владимира округлились. Мысли перемешались. Взяв трубку телефона, он набрал коллегу из соседнего отдела: — Василий, — подавлено проговорил он, — зайди. Василий работал в таком же аналитическом отделе. Несмотря на то, что они сидели через стену, виделись всего несколько раз в год во время ЧП. Сегодня был как раз такой случай. — Переведи, — протянул Владимир Василию телеграмму. — Ты что забыл как переводить? — ухмыльнулся он. — Переведи, — настоял Владимир. Глаза Василия пробежались по тексту и тут его перекосило. В послании говорилось следующие: «Командующему столичного гарнизона. Консул Гвин мёртв. Начать операцию «Венский вальс». Маршал Эрвин». — Что делать? — спросил Василия Владимир, когда тот пришёл в себя. — Верхушка решила побороться за власть, — бубнил он под нос. — Это я и без тебя понял. А что нам делать? — Что делать, что делать… Не отсвечивать. Работать в штатном режиме и следить за развитием событий. А потом выберем правильную сторону. — Ты понимаешь, что нас могут повесить?! — вскипел Владимир. — Спокойно. Клерки служат любой власти. Если не забывают, что они в первую очередь клерки. Передавай приказ наверх.

***

Вильгельм нетерпеливо смотрел на наручные часы. Минутная стрелка показывала тридцать одну минуту. Взрыв должен был произойти шестьдесят две секунды назад. Но его не было. Либо у Элизабет возникли проблемы, либо она почему-то медлила. И неопределенность выводила Вильгельма из себя. Но вот прогремел взрыв. Взрывная волна заставила пригнуться стоящих у стены гвардейцев. От эпицентра взрыва разбегались испуганные жители Киевуса. — За мной, — кивнул гвардейцам Вильгельм и быстрым шагом пошёл к резиденции. В столице в подчинении у Вильгельма находился батальон Гвардии. Чтобы не терять драгоценное время, батальон был разделён на три отряда и ждал начала операции. Остальному гарнизону лишь оставалось занять район. Всю работу сделает Гвардия. Две колонны солдат быстро приближались к горящему зданию. У входа стояли опешившие солдаты «Отряда сто тридцать семь» и смотрели на бьющий из окна огонь. Увидев идущих прямо на них гвардейцев, они вскинули оружие, но поняв, что численный перевес не на их стороне, подняли руки вверх. — Зачистить здание, — приказал Вильгельм. — Всех, кто будет оказывать сопротивление — устранить. — Так точно, лейтенант, — подчинились гвардейцы и начали забегать в здание. К резиденции подъезжал легковой автомобиль. Из него вышел генерал воздушных войск Левандовский и быстрым шагом направился к Вильгельму. — Вы точно по графику, генерал, — улыбнулся Вилли, отдавая воинское приветствие. — Ave consul, — с иронией в голосе проговорил Левандовский, глядя на огонь. — О мёртвых либо хорошо, либо ничего. — И то верно, — согласился генерал. — А вот и виновница погрома, — сказал он, глядя на идущую к ним Элизабет. — Первая леди, взгляните вместе с нами на покойника? — Я, пожалуй, откажусь, — в этот момент из здания донеслось несколько выстрелов, от чего девушка вздрогнула. — Идите без меня. Я подожду маршала. — Как скажите, первая леди, — пожал плечами Левандовский. На проходной гвардейцы повалили лицом вниз охрану, направляя оружие прямо на их затылки. Коридор заволокло дымом. Этажом выше шла перестрелка. Но путь к кабинету консула был свободен. Вильгельм и Михаил поспешили туда. Вооружившись огнетушителями, они открыли дверь и принялись тушить пламя, охватившее весь кабинет. Через несколько минут огонь удалось изолировать и потушить. В покрывшейся копотью комнате, в дальнем углу лежало обгоревшее тело. Ноги оторвало и разбросало в разные стороны. На трупе не оставалось места, куда бы не добралось пламя. Линзы лопнули, осталась лишь оправа. Только это давало возможность понять, что перед ними действительно лежал консул Гвин. Даже полностью сгоревшим консул внушал присутствующим страх. — Это что же, — глядя на труп, говорил Левандовский, — он действительно мёртв? Вильгельм выхватил пистолет, где на корпусе выбили надпись «Моё сердце бьётся ради консула» и сделал два выстрела. Один в грудь, другой в голову. — Теперь точно, — сухо констатировал Вилли. Подойдя к выбитому окну, Вильгельм вдохнул холодный воздух и сладко улыбнулся. Впервые, за долгое время, он почувствовал удовольствие. «Так вот она какая — месть». По дороге подъезжал ещё один автомобиль. Это был маршал Эрвин.

***

Столица бурлила как котёл в аду. Солдаты Гвардии метались по улицам правительственного квартала. Отовсюду доносились пугливые возгласы граждан, зычные приказы, тревожные шёпоты. Что-то горит. Огонь. Был взрыв. Где? У резиденции консула. Нападение. Вражеское покушение. Машина привезла Эрвина прямо к воротам и, когда он вышёл, сразу же увидел Лизу. Она стояла у кованной ограды, а за её развевающимися по ветру волосами чернели облака дыма. Гвардия во главе с Вильгельмом уже ворвалась в здание и никто не сумел помешать им захватить весь Дом правительства. Все генералы уже должны были приехать и собраться в зале Собрания Генерального штаба. Эрвин поспешил туда, уводя за собой всё ещё до бледности перепуганную Лизу. Двери зала были раскрыты настежь, внутри толпились гвардейцы, генералы собрались у стены с огромной картой Киевуса. По приказу все расселись по местам. Когда-то во главе стола сидел консул Гвин — теперь его место занимал маршал Эрвин. Он окинул присутствующих взглядом и понял, что пришли не все. Эрик не мог присутствовать здесь — сейчас он взял на себя весь фронт. Но чем занят чёртов Вольдемар? — Где Каминский? — Передал, что скоро будет, — ответил Ковальчук. Эрвин доверял Каминскому, и всё же порой замечал за ним повышенную осторожность, граничащую с трусостью. Какого чёрта он медлит теперь? Что могло его задержать? — Хорошо, начинаем без него, — сказал Эрвин. — Расширяем круг, берём под контроль все столичные округа. Справимся с оцеплением Киевуса, и считайте вся Хартия у нас в руках. После требуется юридическое оформление временного правительства. Анджей, это твоя головная боль. Первая леди, через несколько часов вы обратитесь к народу. Готовьте соответствующий текст. — Хорошо, маршал, — ответила Лиза, печально потупив глаза в стол. — Дальше… — Господин маршал! — в зал внезапно ворвался Вильгельм. — Войска гарнизона не выдвинулись в правительственный квартал. Все остались на своих местах. Гарнизон, основная военная сила в столице, был слишком лоялен консулу, чтобы посвящать их в заговор. Но они уже получили весть об убийстве консула, и теперь должны были действовать по официальному, подписанному лично Гвином, плану: выдвинуться к правительственному кварталу и оцепить его. — Зараза, — прошипел Эрвин и пошёл к телефону. — Подполковник! Какого чёрта ты игнорируешь мой приказ? В стране переворот! Подполковник невозмутимо ответил: — Просто неудавшееся покушение, маршал. Крюгер сказал, что ситуация под контролем. «Снова Отто! От него уже тошнит». Эрвин положил трубку и повернулся к Миклонскому: — Вильгельм, возьми взвод и арестуй Крюгера. Если крысёныш попытается сбежать — пристрели. Я буду говорить с гарнизонном. — Слушаюсь, господин маршал. Вильгельм пошёл к дверям — на выходе из зала Каминский едва не сбил его с ног. Пехотный генерал хрипел как загнанная лошадь. — Эрвин, какого чёрта ты творишь?! — закричал он. — Спасаю страну, — невозмутимо ответил Эрвин, набирая номер. — Но ведь консул жив! — Он мёртв, — категорично заявил Левандовский. — Я лично убедился в этом. Каминский выпучил глаза: — Я говорил с ним по телефону десять минут назад! Консул жив! Он жив! А вы все покойники! Все умолкли, начали обмениваться взглядами. Эрвин почувствовал напряжение в воздухе, столкнулся глазами с Лизой; она была бела, как призрак и едва сдерживала страх. Он взял себя в руки. «Нужно остановить панику». — Вы не в себе, Вольдемар, — сказал Эрвин и обратился к гвардейцам. — Уведите генерала в его кабинет. Каминский быстро сообразил, попытался вырваться, но гвардейцы схватили его под руки и едва не потащили к коридору. Двери зала захлопнулись, а генерал всё продолжал вопить: — Он жив, Эрвин! Жив! Ты слышишь? Всё кончено!

***

— Что на это раз? — спросил зашедший Василий. — У меня два приказа, — говорил изрядно удивлённый Владимир. — Один от маршала Эрвина на арест Отто Крюгера. Второй… от консула Гвина. — Задержка? — предположил Василий. — И речи быть не может. Приказ издан пять минут назад. — И что там? — Арест маршала Эрвина. — Дела… — вздохнул Василий. — Что теперь, коллега? — А теперь выбираем. — Кого? — А здесь не угадаешь. Поймёшь уже после того как решил. Но и отказаться от выбора нельзя. Тогда точно не сносишь головы. Владимир задумчиво посмотрел на висящей возле двери портрет. Оттуда на него суровым взглядом смотрел консул Гвин. — Хорошо, — решился он. — Отдаём приоритет приказам консула и задерживаем приказы маршала. — Уверен? — Да. Всё, уйди с глаз.

***

За окном высаживались гвардейцы. Вильгельм указал командиру отряда Гвардии где был кабинет командира «Отряда сто тридцать семь». Увидев их, Отто Крюгер зарядил пистолет, набрал на телефоне номер и положил трубку на стол. Затем принялся терпеливо ждать гвардейцев. Если ничего не получится, он просто пустит пулю себе в висок. Дверь открылась и в кабинет зашёл гвардейский офицер. — Глава комитета безопасности, мне приказано вас арестовать. — Я знаю, младший лейтенант, — спокойно ответил Отто. — Но прежде чем это сделать, поговорите по телефону, — он протянул гвардейцу трубку. — Чего вы хотите? — Чтобы вы вспомнили воинскую присягу. Гвардеец взял трубку и прислушался. Несколько секунд в трубке был лишь белый шум, но затем прозвучал холодный тон: — Вы узнаёте мой голос? — Да, — гвардеец побледнел. — Да, господин консул. — Отлично. Теперь слушайте мой приказ. Возьмите всех предателей живыми. Гарнизон уже поднят по тревоге и окружает заговорщиков. Ваша задача произвести арест. — Слушаюсь. — Ave consul. — Ave Hartia. Гвардеец дрожащей рукой положил трубку. — Вы слышали приказ консула. Возьмите предателей. Гвардеец ничего не ответил и, едва держась на ногах, вышел. «Ещё поживём», — подумал Отто и поставил пистолет на предохранитель. — В чём дело? — спросил у подавленного командира Вильгельм. — Где Крюгер? — Простите, лейтенант. Но я давал клятву консулу, а не вам. Вильгельм не успел ничего понять, как гвардейцы скрутили его и усадили в машину.

***

Эрвин уже звонил агенту парламента. — Спикер не желает сотрудничать? — Да, твердит как попугай, что верен только консулу. — Тогда прострелите ему ногу и нажмите на рану. Посмотрим как далеко заходит его верность. — Из трубки раздалось шерудение, в следующую секунду всё смолкло. — Алло? Никто не ответил. Эрвин набрал следующий номер — телефон не работал. Связь оборвалась. В голову закралась страшная мысль: «Прошло как минимум полчаса, а Вильгельм до сих пор не вернулся». Линии правительственного квартала… Кто сейчас контролирует линии правительственного квартала? — Где Вильгельм? — бормотал Эрвин. — Где его носит? — Эрвин… Он обернулся на голос Лизы. Она стояла у окна, с распахнутыми от ужаса глазами. Тут он тоже услышал: всё более громкий шум доносился с улицы. Слишком знакомые звуки. Это был рокот бронетехники, и стук сотен сапог по заснеженной брусчатке. Затем через громкоговоритель прозвучало: — Заговорщики! Вы окружены! Выбросите белый флаг в знак капитуляции, и консул пощадит вас! Громкоговоритель продолжал горланить на всю улицу. Десятки солдат, ощетинились оружием, целясь в сторону резиденции. Среди полчищ людей в форме маршал разглядел свой отряд гвардейцев, который посылал на арест Отто. Вильгельма с ними не было. «Погодите. Ещё не всё…» Ничего не сказав, Эрвин направился в сторону выхода. Он множество раз представлял, что это может случиться, но теперь, когда всё рушилось по-настоящему не мог поверить в происходящее. Какофония машинного гула, голос генералов и писка громкоговорителя давила на голову. Всё происходило словно во сне. Эрвин уже взялся за дверную ручку, как вдруг почувствовал знакомое прикосновение к локтю. — Эрвин, куда ты? — с дрожью в голосе спросила Лиза. Он повернулся к ней и обхватил её ладонь: — В первую очередь это мои солдаты. И служат они мне, а уже потом консулу. — Но если Гвин жив, то… Эрвин понял, что задыхается. Сердце разрывало грудную клетку. Он не сдержался и порывисто поднёс Лизины пальцы к губам: — Просто останься здесь. Я скоро вернусь. — Нет, Эрвин! Пожалуйста… Они оба понимали, что он лгал. Всё прошло как планировалось, у них действительно получилось, однако было что-то такое, что они упустили. В кабинете консула лежало обуглившееся тело, но подполковник гарнизона без капли сомнения заявил, что Гвин жив. Каминский говорил с ним по телефону. Вильгельм отправился арестовать Отто и не вернулся. Пехотный генерал оказался прав: всё кончено. Гарнизон ещё может дать Эрвину слово, но скорее всего они его просто арестуют, и он больше никогда не увидит ни своего дома, ни даже чистого неба. И больше не увидит Лизу. «Всё в порядке», — хотелось сказать ему. — «С тобой всё будет в порядке. Ты будешь жить, Лиза. Тебя не тронут. Всю вину за случившееся возложат на маршала, и Гвин пощадит тебя. Он не убьёт мать своей единственной наследницы. И ты будешь жить вопреки всему». Он внимательно смотрел на её лицо, силясь запомнить черты. Из глаз Лизы уже катились слёзы, она кусала губы и бессильно хватала воздух ртом. Все секреты, рамки, взоры окружающих — абсолютно всё больше не имело никакого значения. Эрвин обнял её, как и множество раз до этого мягко прижал к своей груди, а затем поцеловал в губы. Это единственное, что он ещё мог сделать: поцеловать её в последний раз. Собрав остатки воли, он отпустил Лизу и отвернулся. Она снова бросилась к нему, но Анджей успел подхватывает её под руку. — Нет, Эрвин, стой! Вернись! Он закрыл за собой дверь, и голос Лизы оборвался. Коридоры незаметно проносились мимо, смазываясь в одно серое полотно. Эрвин не различал ни флагов с венками, ни гимнов, ни агитационных плакатов, ни десятков портретов лиц разной степени важности, среди которых, неподалёку от десятого портрета консула, должно быть, находился и его собственный портрет. Эрвин больше не смотрел по сторонам — он шёл только вперёд. Он пересёк разбитый холл и оказался у выхода из Дома Правительства, а затем, закрепив руки за спиной, медленно вышел на свет, подставляя лицо пронизывающему до костей ветру. — Внимание! — крикнул командир, и десятки стволов нацелились в сторону Эрвина. Он посмотрел на знамя гарнизона, на золотистого орла раскинувшего свои крылья навстречу красному небу, и презренная улыбка тронула его губы. — Больше десяти лет назад вы брали этот город под моим руководством, — громко проговорил он. — В те славные дни начала истории нашего государства мы думали, что построим самое лучшее место во всём мире. Но поглядите что с вами стало. Почему мои солдаты, обратившись кровожадными убийцами, остались такими бесхребетными трусами? Почему вы с гордость закрываете собой пулемётную амбразуру, но даже не задумываетесь ради чего это делаете? Если я не сумел привить вам ума, значит, я плохой маршал. Что же, теперь мы здесь. Вам приказано убить меня — вот он я. Стреляйте. Один из гвардейцев, совсем молодой парень, стоящий в первом ряду вдруг пошатнулся и, не выдержав напряжения, упал без чувств. Солдаты колебались, с сомнениям следили друг за другом, ждали приказа, многие смотрели в землю, словно пристыженные дети. Кто-то опустил оружие, остальные последовали за ним. Навстречу маршалу вышел один из гвардейских командиров. — Господин маршал, — начал он, — Пожалуйста, сдайтесь. — А если нет? — спросил Эрвин. — Если вы не сдадитесь, нам не останется ничего кроме как перейти на вашу сторону. Всё верно, мы были с вами с первых дней существования Хартии. Не консул — вы — наш первый командир. Но кроме нас есть другие. Маршал, если мы перейдём на вашу сторону, в стране образуется двоевластие. Начнëтся гражданская война. — Но ведь консул мёртв. — Клянусь своими погонами, маршал, я слышал его голос по телефону. Эрвин горько усмехнулся. — Тогда вашему первому командиру в любом случае конец, — сухо констатировал он, мысленно готовясь сдать своё табельное оружие. — Вот мой последний приказ: арестуйте меня, младший лейтенант.

***

Лиза ничего не видела. Перед глазами туман, в голове белый шум. Она рыдала, пока кто-то безуспешно пытался успокоить её. Из коридора донёсся шум. «Вставай, Лиза». Тяжёлые солдатские сапоги приближались к закрытым дверям зала. «Вытри слёзы и приди в себя». Она не ошиблась — это были люди из «Отряда сто тридцать семь». Двери распахнулись резким рывком, солдаты заполонили комнату, наводя оружие на собравшихся. Гвардейцы сохранили благоразумие и подняли руки вслед за безоружными генералами. Лиза поднялась на ноги и с неприкрытым вызовом подняла голову, чтобы сохранить остатки растоптанной гордости. Это всё, что у неё осталось. На них по-очереди надевали наручники и выводили из здания. Солдаты вели Лизу по холодным коридорам; никто из них не говорил ей ни слова, и она подозревала, что им приказали проявлять к ней бережность. Генералов Собрания грубо вытолкнули на мороз без шинелей — к ней ни разу не прикоснулись и даже позволили надеть пальто. Когда Лиза оказалась на улице и зажмурилась от летящей в лицо снежной пыли, не увидела никого кроме одинокой низкой фигуры у ограды. Площадь была полностью зачищена. Гарнизон и Гвардия исчезли, как и все те, кого уводили до Лизы. С каждым шагом скрытая за белёсой дымкой снегопада фигура становилась всё чётче. Издали человек в чёрной форме напомнил Гвина, и Лизу настиг чёрный миг паники, но то был лишь один миг. Какая разница он это или кто-то другой? Будто это что-то изменит или исправит? В глубине души ещё с самого первого появления мысли об убийстве консула она знала, что приговорена, что однажды люди из комитета безопасности придут за ней, арестуют, запрут в пыточном подвале и убьют. Но у неё всё ещё оставалась надежда на светлое пробуждение после кошмарного сна; она верила, что везение, ловкость и немного смелости даже небольшой группки людей способны рассеять мрак. Но этого оказалось недостаточно. Темнота поглотила последние осколки света, надежда умерла, а вместе с нею и всё остальное. Даже страх. Лиза решительно взглянула в лицо человека у ворот и узнала Отто. Самодовольно усмехаясь, Крюгер взял её под локоть и повёл к машине: — Чесслово, пару часов назад я был готов пустить себе пулю в лоб, но удача оказалась на моей стороне. И на стороне консула, разумеется. Садитесь, госпожа Элизабет, да поживее! У неё больше не было причин терпеть этого мерзкого человека и притворяться будто он вызвает в ней хоть каплю уважения. Пока солдат открывал перед Лизой дверь машины, Отто посмел толкнуть её в поясницу, и она ощетинилась: — Кто-кто, а ты мне не указ! Глаза Крюгера потемнели от ненависти. — Не смей дерзить мне, глупая женщина! — прошипел он. — Маршала здесь нет, и никто тебя не защитит. Да… Не забывай: твой драгоценный Эрвин скоро будет корчиться в моём подвале. Ты же не хочешь, чтобы ему было больно? Улыбка его стала особенно резкой и хищной. Никогда ещё Лизе не доводилось видеть Крюгера настолько довольным. Ужасное подозрение закралось в её разум и тут же отразилось на лице. «Откуда он знает?» — Ха! Та-ак-то, — он стиснул её локоть до боли. — Знай своё место, жалкая ты шлюшка. Полезай в машину. Сжав губы, Лиза села и со всей силы хлопнула дверью. Отто упал на переднее сидение, рядом с шофёром. Авто развернулось, понеслось по улицам и выехало из города, но не по дороге к Киреевской крепости и не к правительственному городку — оно неслось по междугородней трассе. — Куда мы едем? — спросила Лиза. — Сама увидишь, — ответил Отто. Они тряслись в дороге часа три, до самой темноты. Метель продолжала завывать в чёрном небе, по дороге не встречалось ни единой живой души, ни одного огонька. Наконец, машина свернула с прямой трассы, в окнах показались стены обветшалых, словно заброшенных пятиэтажных домов. Лиза узнала их почти сразу же. Это был её родной город. Машина остановилась, Отто вышел и, открыв заднюю дверь собрался снова схватить Лизу. Она вырвалась и пнула его ногой в колено: — Не смей трогать меня своими грязными руками! Гнильё. Отто лишь ухмыльнулся: — Интуиция, госпожа Элизабет, подсказывает мне, что это не последняя наша встреча. В следующий раз держитесь: я уже не буду так ласков. Это оказался тот самый дом. Лиза невозмутимо поправила всклоченные в колтуны волосы и зашла в подъезд, поднялась по ступеням. Солдаты следовали за ней по пятам, пока она не оказалась перед кованной лестницей и дверью на самый верх. Покрытые изморозью деревянные доски на полу чердака прогнили, несколько из них провалились на нижний этаж, скрипучий диван окончательно развалился под толстым слоем пыли, а стёкла единственного окна скрылись под пятнами грязи. Только одно осталось по прежнему — голуби продолжи жить здесь целыми стаями. Птицы мира… Кому пришла в голову нелепая мысль наделить этих птиц миролюбием и добродетелью — Лиза множество раз наблюдала как более сильный голубь наседал на слабого и расклёвывал ему голову, до тех пор, пока не добирался к мозгу. Медленно, уверенно, хладнокровно. Мирными намерениями там и не пахло. За дверью послышалось пыхтение. На чердак медленно взобрался беловолосый мужчина и, войдя, облокотился о стену. Глаза его долго и неотрывно впивались в Лизино лицо; он молчал и это молчание оглушало громче любого крика. Должно быть, Гвин ожидал, что она отведёт взгляд, но Лиза смотрела на него с высоко поднятой головой. Ей было страшно, когда на кону стояла судьба Хартии. Сейчас, когда всё уже потеряно, она не уступит в своей последней схватке. — Это действительно ты, — сказала Лиза. — Верно, — Гвин кивнул, поправляя съехавшие на нос очки. — Я — это я. А что на счёт тебя, Элизабет? Сегодня вся страна увидела, что долгие годы у меня была другая жена: подлая, безнравственная, не умеющая держать слово женщина. Ну и ну. Мне больно… Лиза небрежно обвела чердак рукой: — Ты для этого привёз меня в такую даль? Чтобы почитать нотации? — Не смог отказать себе в этом удовольствии. — Как тебе удалось выжить? Ни за что не поверю, что твоей власти подчиняется сама смерть. — А ты подумай. Хорошенько. Ты же умная девочка. Глупая не решилась бы на такой шаг. Она уже успела подумать. Он сам предоставил ей больше трёх часов на то, чтобы вспомнить каждую секунду, каждую минуту, каждый свой шаг в мельчайших подробностях. Лиза ещё раз присмотрелась к лицу Гвина, сравнила с образом из своей памяти, и ещё яснее различила то странное, что было в нём утром. Лишняя родинка на щеке, слишком тонкие линзы в очках, не способные ничего увеличить, пара тёмных волосков, затесавшихся среди белых собратье. Если бы она пригляделась, наверняка бы увидела ещё что-нибудь, но липкий страх затуманил её разум. — Двойник, — констатировала она. — Молодец, — ответил Гвин. — Сегодня он меня заменял. Я решил сделать сюрприз тебе и дочери. Каково же было моё удивление, когда я застал только Изабеллу. А затем звонок Отто… расставил всё по местам. Лиза тяжело вздохнула, вздёрнула нос: — И долго у тебя двойник? — А как давно Эрвин получил повышение до твоего любовника? — Надеюсь, хотя бы ребёнок от тебя. — Могу задать тебе тот же вопрос. — К сожалению, да, — сказала она, и Гвин умолк. Он тяжёлым шагом приблизился к ней, и она на секунду подумала, что сейчас Гвин ударит её, но он прошёл мимо и глухо проговорил: — Какое счастье, что Изабелла сейчас нас не видит. Подумав о дочери, Лиза закусила губу: — Девочка не заслуживает таких родителей, а мы совершенно не заслуживаем семьи. Те, кому государство важнее родных… Гвин презрительно усмехнулся: — Государство? — Да. Государство, — сухо ответила она. — Можешь думать что угодно; я не стану переубеждать тебя, потому что это бесполезно, но если считаешь, что всё было сделано лишь для того, чтобы Эрвин смог стать моим законным мужем, ты ошибаешься. Я сделала это ради государства. Во имя Хартии, а вовсе не во имя моей любви. Гвин ничего не ответил. Он достал из кармана шинели листок и ручку, а затем протянул их Лизе: — Пиши просьбу о помиловании. На моё имя. Лиза уставилась на него с недоумением: — Что? — Напиши, что тебя заставили участвовать в перевороте. Угрожали убить дочь, — спокойно объяснил он. — Пару строк, и я закрою глаза на всё, что ты натворила в этот день. Понадобилось время, чтобы осознать смысл его слов. Разум Лизы сосредоточился в единственной точке: «Если напишешь письмо, сможешь снова увидеть дочь». Вот, что означал этот кусок бумаги. Это индульгенция, билет в обратную сторону, шанс вернуться к дочери, увидеть её, обнять ещё раз и жить с ней так, будто ничего не случилось. Но это была ложь. Однако как удобно получилось: Эрвин сам вышел к солдатам и сдался, а генералов, наверное, уже отправили в камеры — чтобы они не сказали, им можно беспрепятственно приписать любые слова. Можно объявить, что они сами затеяли измену, что маршал Эрвин решил убить консула ради захвата власти и самому стать правителем, а её, первую леди, заставил стать соучастницей и гарантом будущей легитимности своей власти. Во всём обвинят маршала, возомнившего себя равным консулу Гвину. И люди поверят. На несколько мгновений Лиза вернулась в комнаты консульского дома. Изабелла сидела в кресле посреди гостиной и читала, склонившись под яркой лампой, служки суетились на кухне, а за окнами шумел ветер. Самый обычный вечер. Он мог повторяться снова и снова, изо дня в день почти до бесконечности или до тех пор, пока Изабелла не станет молодой женщиной, а потом… изменится только то, что кресло опустеет. А потом Лиза представила, как заглянет в тёмные окна, и вдруг не увидит огней в доме напротив. Их не будет. Ни одного огонька ни в одном окне. Никогда. Нет, Гвин ни за что не забудет, что бы ей ни говорил. Он не умеет забывать обид, не умеет прощать. Да, он в силах сохранить ей возможность дышать и ходить по земле, но не жить. Жить она больше не сможет. От всей её жизни останется только бледная тень, а затем холодная пустота. — Значит, вот как вы решили сделать, — Лиза взяла листок, несколько секунд посмотрела на него, а затем отбросила в сторону. Гвин посмотрел на неё странным взглядом: — Ты же понимаешь, что если попадёшь в руки Крюгера, даже мне не удастся тебя вытащить? — Да. — Тогда что ты творишь, Элизабет? — Гвин, — она серьёзно взглянула на него, — когда ты в последний раз ходил по своему государству пешком? Без охраны? Как тогда, когда спас меня? Гвин устало вздохнул: — Слишком многое теперь стоит на кону. Я перестал этим заниматься. — Если бы ты почаще покидал Киевус, то увидел бы, что происходит за границей города, — продолжила Лиза. — Люди работают на фабриках и заводах день и ночь, чтобы содержать твою армию и столицу. За свою жизнь они не увидят ничего прекрасного, не смогут подумать ни о чём умном и никогда не попробуют ничего вкусного. Сотни километров Хартии под контролем бандитских шаек; во многих районах начинаются голодные бунты, а о том, что происходит на фронте, я даже заикаться не желаю. Я просила тебя остановиться, не заходить так далеко, не начинать войну, но ты отверг все мои просьбы. Гвин, похоже ты так и не понял, что произошло. Безусловно, маршал Эрвин возглавил путч, но инициатором переворота была я. Это я решила убить тебя. Ты просто не оставил мне иного выбора. Ей показалось, что он немного смягчился. — Ты действительно веришь, что моя смерть способна спасти Хартию? — Да, дорогой, — призналась она. — И даже так я продолжала любить тебя… слишком долго. Если бы ты вовремя остановился, тогда, возможно, я бы не думала, что потеряла лучшие годы своей жизни. Но теперь уже слишком поздно. Я признаю свою главную ошибку. Моя жизнь была бессмысленной, но хочется надеяться, что хотя бы моя смерть не станет напрасной. Гвин продолжал молча смотреть на неё, в глазах его самые разные эмоции бесконечно сменяли друг друга. В конце-концов он наклонился, поднял листок и снова протянул ей. — Ради Изабеллы, — прошептал он. «Ради Изабеллы», — грустно подумала Лиза, вспоминая лицо дочери. Круглое смеющееся лицо с лучистыми тёмными глазами, белые мягкие кудряшки, добродушный и кроткий нрав, с порой яркими взрывами упрямства и сильной воли. Какой маленькой она была, когда родилась. Совсем крошечная, такая беспомощная — Лиза помнила как держала её на руках, как увидела в первый раз. День, когда они впервые встретились, стал одним из самых счастливых дней в её жизни. Но и этот день остался в прошлом. Ровно десять лет назад. «Прости, зайчонок. Прости, за то, что я испортила твой День рождения». — Она вырастет славной девушкой, — тихо проговорила Лиза, разрывая листок на части. — И однажды поймёт меня. Гвин крепко сжал губы и резко развернулся к двери. — Прощай, первая леди, — холодно сказал он, прежде чем выйти. — Прощайте, консул Гвин, — ответила она вслед. Он больше не остановился и ни разу не оглянулся.

***

Вильгельма избивали несколько дней, но он так и не проронил ни слова. Били умело и профессионально, чтобы больно, но не смертельно. Поняв, что так ничего не добиться, Вилли перевели в другую комнату. Его привязали к столу, зафиксировали голову, а в глаза вставили крепления, лишив возможности моргать. Будто демонстративно на потолку включили свет. Вильгельм увидел над собой большую конструкцию, откуда выглядывало два тонких дырокола. В этот момент конструкция загудела, зубила завертелись и стали медленно опускаться, прямо напротив глаз. И тут Вильгельма облепил страх. Он дёргался, вопил, умолял, готов был сделать всё что угодно, только бы от него убрали те два дырокола. — Стойте! Я всё скажу! Я знаю… знаю, где коды ядерного оружия!

***

Эрвин очнулся в темноте, почувствовал стальные пластины вокруг шеи, запястий и щиколоток. Он голым сидел на какой-то опоре из грубого твёрдого дерева, тело сотрясалось от холода и покалывания. Когда он окончательно пришёл в себя, почуял сильный смрад. Так пахло кровью. Гвардейцы передали маршала «Отряду сто тридцать семь», последнее, что он помнил: ему вкололи снотворное. Теперь, после пробуждения, Эрвин вяло соображал, но воспоминания работали за него: очевидно, он в подвале пыточной. На Ведьмином стуле. Его создали ещё в семнадцатом веке, в одной из пыточных испанской инквизиции, он переходил из рук одного палача к другому, пока не очутился на землях Речи Посполитой. Вскоре его вычеркнули из списка орудий пыток, и он стал достоянием музея. Но Отто Крюгеру так пришёлся по душе Ведьмин стул, что глава тайной полиции приказал немедленно изготовить один экземпляр. По ушам ударил хлопок двери. — Подъём, маршал, — прошипело справа. Эрвин зажмурился: на потолке включилась лампочка. Под слепящий свет вышел Отто. Он ритмично постукивал по бетонному полу концом бейсбольной битой. На удивление, Эрвин нашёл в себе силы усмехнуться. Он чувствовал себя почти не хуже чем до отключки. — А я знал, что допрос будешь вести ты, — усмехнулся он. — Решил сразу выпустить плохого полицейского? — В «Отряде сто тридцать семь» нет хороших полицейских, — Отто с размаха ударил маршала по ноге. Эрвин скривился и стиснул зубы, чтобы сдержать вопль боли. Нога начала неметь. — Веди! — Отто снова стоял у двери. — Кис-кис-кис, ну же иди ко мне. Смелее. Будь хорошей девочкой. «Девочкой…» Эрвин раскрыл глаза, всмотрелся в тень. Отто толкнул её в спину, и Лиза оказалась под белым лучом. Руки её были крепко связаны, лодыжки тоже связаны верёвкой, лицо посиневшим от холода. На секунду показалось, что это не она. Это не могла быть Лиза. Возможно, Крюгер специально нашёл кого-то похожую на неё. Эрвин сам подбирал ей двойника в тот день, когда… И тут он замер от собственной догадки. Почему? Почему Отто привёл её в эту камеру, а не пытал отдельно? — Присаживайтесь, госпожа Элизабет. А я как в воду глядел: вот мы и встретились вновь, — Крюгер подставил ей стул, надавил на плечо, заставляя сесть напротив Эрвина, а сам встал у стены и удовлетворённо улыбнулся. — Так, ну теперь, кажется, все в сборе. Вы же не будете против, если я нарушу ваше свидание? Поделитесь, маршал? — его пальцы вцепились в Лизины волосы и рванули вверх. — Давай же, Лизи, посмотри на него. Не надо строить из себя скромницу. Ты же уже всё видела. Она всхлипнула — Эрвин непроизвольно дёрнулся. Бессмысленное движение: руки намертво прикованы к деревянному подлокотнику. Отто причинял ей боль, а Эрвин никак не мог помешать ему. Он мог только смотреть. Чувство собственного бессилия ещё больше разозлило его. Крюгер прекрасно понимал, что не получит возмездия и продолжал самодовольно скалиться: — Удивлён, а, Эрвин? Я знаю, что она твоя шлюшка. Не бойся, пока что не трону еë. Оставлю на сладенькое. — Она первая леди, Крюгер! — Больше нет! — Крюгер глянул на Лизу. — Правда, лапушка? Ты думал, наш достопочтенный консул протянет руку помощи этой ведьме? В нём ты не ошибся, а вот в ней… Скажи, что ты сделала, Лизи. Лиза молча отвернулась. — Ничего, позже заговоришь, — процедил Отто. — Она отвергла помилование. Изъявила страстное желание разделить твою участь. Эрвин не успел ничего подумать — бита обрушилась на левую руку. За собственным сдавленным стоном, он едва расслышал, как вскрикнула Лиза. Но она была в порядке, Отто не трогал её. — Ох, не идёт тебе эта бита, — отшутился Эрвин. — Максимум какой-нибудь короткий хлыст. — Я купил её специально для вас, маршал. Второй удар пришёлся по голове. Снова испуганный женский крик, затылок взорвался болью, из глаз словно посыпались искры. Эрвин нечаянно прикусил язык и почувствовал вкус железа во рту. — Допрашиваемого нельзя сразу бить в голову, — он сплюнул сгусток крови, перемешанной со слюной. — Он теряется и ничего не может ответить. — А с чего ты взял, что я пытаю тебя? — возразил Отто и снова оглянулся на Лизу. — Лизи, детка, смотри: это всё во имя тебя. Уже никто не спросит твоего желания — ты будешь отвечать на мои вопросы по-хорошему или по-плохому. Я тебя и пальцем не трону до поры до времени, но если ты откажешься быть послушной, за твоё плохое поведение ответит он. Лиза прожигала его взглядом. Глаза её пылали лихорадочной ненавистью. Крюгер злобно запыхтел и размахнулся. Бита прошлась по рёбрам. — Отвечай: почему предали консула? Дело Хартии? Ответа не последовало, а Эрвин, не выдержал и расхохотался сквозь боль. — Что смешного?! — взревел Крюгер. — Знаешь, Малыш Отто, я тебе завидую, — через силу процедил Эрвин. — Не знаю как ты, а я приказов во благо дела Хартии навыполнялся. Достало! Я заметил, что все войны, даже те, которые вёл я, сначала заканчиваются тупиком, потом катастрофой, а затем перемирием и переговорами. Глядя на то, чего добилась Хартия, невольно задаёшься вопросом: на кой чёрт мы нагромоздили такие горы трупов? Ведь и без этого могли жить… нормально, спокойно строить свою страну. Но почему-то нам позарез надо было лезть на чужие земли, всё дальше и дальше. И вот мы вышли на свой максимум. На фронте стратегический тупик и скоро, Малыш Отто, приклад конфедерата вежливо постучится тебе в двери пыточной… Снова удар по туловищу. На этот раз боль была сильнее. Словно ткани тела разрывались не только снаружи, но и внутри. Эрвин попытался втянуть воздух в лёгкие, и едва смог. Кажется, несколько рёбер сломались. Крик Лизы казался слишком громким, стучал в голове. Она звала его по имени, умоляла и плакала. — Раз в неделю… нахожу в своём почтовом ящике… письма, — продолжал бормотать он. — Мне их пишут… сёстры и жёны наших… храбрых солдат. Смелые девушки. Все письма сводятся… к одному вопросу: «Ради чего умер мой брат? Где похоронен мой муж?» Я несколько раз пытался ответить. Так и не смог. Потому что ответить нечего. — Бабе не положено задавать вопросы! — презрительно бросил Отто. — Её дела не должны выходить дальше кухонной плиты. Если бы наша ненаглядная первая леди это уяснила… — Я знал, Крюгер, что у тебя проблемы с женщинами. Но чтобы настолько, — Эрвин хрипло засмеялся, увидев какой бессильной злобой сверкнули глаза Крюгера. Отто снова избил его. На этот раз удар попал в область паха. — Никакого Дела Хартии никогда не было! — вдруг воскликнула Лиза, задыхаясь в рыданиях. — Лишь очередная пустая идея о порядке, превратившаяся в источник зла. Для кого-то жизнь человека — наивысшая ценность, а для кого-то — лишь средство достижения цели! Я думала, что Гвин приведёт нас к первому! Но ничего, однажды время расставит всё по местам. Ты можешь убить нас, но истина никогда не умрёт, люди будут помнить… — Хах, — Отто качнул головой, словно поражаясь её словам и снова усмехнулся, наклоняясь к лицу Лизы. — Ха-ха! Я не могу! Серьёзно? Ты отказалась от брони первой леди, от консула-мужа, от своей шикарной жизни и ради чего? Ради людей? Знаешь ли ты, Лиза, что люди в массе своей никчëмнейшие твари? Они никогда не ценят того, что делается ради них же, и они никогда не прощают другим их слабостей. Взять хотя бы тебя, мой сладенький пирожочек. Знаешь, почему ты здесь? Не потому, что попыталась убить консула, и не потому, что предала своего мужа — ты здесь потому, что у тебя в итоге ничего не вышло! Потому что внезапно оказалось, что госпожа Элизабет не героиня-революционерка, а обычная женщина. Понимаешь как? — он выпрямился и снова ударил Эрвин. Затем ещё и ещё раз. — Люди готовы простить самого кровожадного тирана, потому что будут восхищаться его силой и духом, но они никогда не простят слабого, обычного человека! Отто вскипел. Удары обрушивались один за другим, беспорядочно, беспрерывно. Эрвин не успевал ощутить один, как сразу же получал второй, третий, десятый. Рычание Крюгера смешивались со стонами, звуками ломающихся костей и истошными рыданиями. Несколько раз Эрвина рвало прямо на себя. Казалось, его могли избивать бесконечно, пока на нём не останется ни одного живого места, пока не оборвётся его дыхание. Эрвин едва оставался в сознании, когда бита сломалась пополам. Отто швырнул её в сторону, а затем посмотрел на Лизу. Он что-то говорил ей, но слова звучали неразборчиво, а Лиза билась в истерике. Крюгер довольно усмехался, наблюдая за её страданиями. Он смог сломать её и был доволен собой. — Последний вопрос, — задыхаясь, сказал он. — На кой ляд ты выпустил Варшавских призраков? «Варшавских призраков?» — эхом отдалось в угасающем разуме, и Эрвин вспомнил. — Ох… — он попытался поднять голову. Язык едва поворачивался, из носа ручьём текла кровь. Эрвин только сейчас заметил, что левую кисть размозжило, и она отвалилась, но он больше совсем не чувствовал боли ни в запястье, ни где либо ещё. — Они же сами… убежали… — Не неси чепухи. Нахрена ты их к себе привёл? — Сюрприз, — он посмотрел Отто прямо в глаза и оскалился. — Скоро ты всё узнаешь. Отто раскраснелся и рассвирепел до озверения. Одним шагом метнулся к Лизе и схватил её за шею: — Неверный ответ, маршал. Но уже поздно. Теперь её очередь. Он рывком дёрнул Лизу вверх, продолжая впиваться в её горло. Она захлёбывалась и задыхалась, пока Отто не швырнул её на пол. Эрвин видел, как она ударилась головой о бетон, как на её обездвиженное хрупкое тело посыпались пинки тяжёлых армейских сапог; душа его корчилась словно больно было ему, а не ей, ныла от отчаянного желания принять на себя её страдания. Лиза скулила и извивалась в агонии, пока Отто иступлённо месил её. Когда Крюгер выдохся и уставился на её тело, Лиза не шевелилась и почти не дышала. Он пнул её напоследок, погасил свет и вышёл из подвала. Это была не пытка, а истязание. Эрвин судорожно, из последних сил, прислушивался к тишине. Прошла вечность прежде чем послышалось шарканье и тяжёлые хрипы. Что-то мягкое прислонилось к его ступне. Наверное, это была её голова. — Лиза? — выдохнул он. — Да. — Зачем ты это сделала? — Ты же говорил, — отвечала она едва слышно. — Мы принесли слишком много страдания другим. И должны заплатить. Вот она — расплата за наше молчание, Эрвин. Моё время тоже пришло. И лучше я умру вместе с тобой, чем буду жить без тебя. Он не смог найти ни одного подходящего слова, чтобы ответить ей. Они провели в общей камере от нескольких дней до недели, в ожидании казни. Их могли казнить одновременно, на одном эшафоте, как главных виновников одного преступления, но надежды на общую казнь не сбылись. В один день люди Отто пришли за Эрвином, освободили из оков Ведьминого стула, помогли одеться и толкнули к дверям. А Лиза осталась. — Я её не отпущу, — сказал Отто, выводя его под руку на двор Киреевской крепости. — Хочу чтобы перед своей смертью ты вспоминал, что она будет моей игрушкой. Я буду развлекаться с ней пока не надоест, либо пока не подохнет. Хотя нет. Нельзя убивать её до суда. Оно и хорошо: помучается подольше. — Приклад к ноге! — рявкнул фельдфебель. Гвардейцы подчинились. Никто не проронил ни звука, но у нескольких молодых ребят по щекам текли слёзы. Эрвина подвели к стене. Ему пришлось идти босиком: на распухшие ноги не налез ни один сапог. Культя на месте левой руки была обмотана тряпкой. Отто нарядил его в парадный маршальский мундир, специально чтобы публично сорвать с него погоны и все награды. Один из гвардейцев собрался накинуть мешок ему на голову, но Эрвин отказался. Он желал до последней секунды жизни смотреть в глаза своим убийцам. Они стояли напротив. Взгляд медленно окинул расстрельную команду. Эрвин заметил несколько знакомых лиц — эти офицеры служивших вместе с ним с самых первых дней. Его первый отряд… Эрвин не помнил сколько раз устраивал перед ними показательные казни. Теперь они должны были показательно казнить его самого. — Целься! — скомандовал фельдфебель. — Пли! Оружия дрогнули. Никто не нажал на курок. — Я сказал «пли»! — Простите, господин фельдфебель, — сказал один гвардеец. — Мы не можем. Фельдфебель сжал губы. Наверняка, он сам с трудом верил, что руководит расстрелом маршала. Эрвин досадно ухмыльнулся. Его не устраивал такой расклад. Если никто не решит пристрелить его прямо сейчас, об офицерской чести можно забыть. — Спокойно, фельдфебель, — проговорил он. — Давайте я попробую. Офицер хмуро посмотрел на него и молча кивнул. — Приклад к ноге! — скомандовал Эрвин. Гвардейцы с сомнением и дрожью выполнили приказ. — Помните: кому-то из вас дали холостую обойму! Так держитесь же за эту мысль! — Маршал… — молодой гвардеец, мальчик взращенный на пропаганде в хартийских казармах, испуганно глядел на него, заливаясь слезами. Эрвин невесело улыбнулся: — Где ты увидел маршальские погоны, сержант? Эрвин Кнут больше не маршал. Сейчас даже обычный рядовой может избить меня и ему за это ничего не будет, а вы, элита Хартии, не в состоянии меня пристрелить? Ему ответили мрачным молчанием. Так-то лучше. — Целься! — Эрвин запрокинул голову к небу, наполненному перистыми облаками, и вдохнул свежий зимний воздух. Солнце ласково гладило его лоб, лёгкий ветер путался в измазанных кровью волосах. В последний момент он ни о чём не думал. Всё что мог вспомнить, уже пронеслось перед его глазами, когда он сидел в пыточной. У него было всего две ценности: одна жива и в безопасности. А вторая… Вторая… Скоро присоединится к нему. — Пли! Пули легко, совсем незаметно прошли сквозь тело. Эрвина откинуло к стене. Он глядел на небо. Вольдемара Каминского и Эрика Бласковича разжаловали, лишили всех наград и почестей, после чего послали на передовую, Анджея Ковальчука отправили в место лишения свободы на двадцать лет, без права досрочного освобождения, а Эриха Дёнеца лишили всех посмертных почестей. Правосудие Хартии настигало виновных даже после смерти. Михаил Левандовский… Отто с досадой сообщил ей, что он не выдержал пыток и перерезал себе вены. Отто был единственным человеком, которого видела Лиза. Она не покидала стен пыточной, а Крюгер приходил и уходил каждый день. Каждый день начинался с того, что он отпирал замок, вваливался в комнату, прижимал Лизу к полу или к стене и наваливался на неё. В первый раз было противно до омерзения, страшно до боли в голове и больно. Снаружи внутри, где-то в глубине едва живого сердца — ничего кроме боли. Потом стало никак, а ещё позже всё равно. Безразлично. Бесчувственно. Может быть привычка, а может виной всему белый порошок, который Отто скармливал ей ложками, или уколы, которыми её кололи, когда она в приступе истерики выдирала на себе волосы и разрывала горло криками. Лиза не помнила когда он перестал приходить, а вместо его начали являться белые безмолвные тени с мисками еды и воды. Иногда ей казалось, что еда появлялась сама собой. Чтобы она не ела, вся еда на вкус было как помои, вся вода как моча. Несколько раз, когда она слишком сопротивлялась и расстраивала Отто, он окунал её головой в ночной горшок и заставлял пить собственную мочу. Она не знала, сколько дней сменилось — в стенах пыточной не было ни одного даже маленького окна. Однажды Отто, наконец, объяснил, почему оставил её в покое — назначили день суда. Он ткнул ей под нос бумагу с заранее подготовленным, подписанным рукой консула, заключением судебного заседания. Оправдательного приговора быть не могло, Лиза знала, что её собираются повесить. Но зачем-то консулу понадобилось устроить это представление с разодетыми в красные рясы надутыми судейскими рожами. Должно быть, он хотел, чтобы всё выглядело законно, стерильно, как написано на бумаге. Казнь Лизы была непубличной, проводилась в узком кругу на эшафоте Киреевской крепости. Перед тем как вывести её на мороз, Отто парой резких движений отсёк поредевшие волосы. На широкой площадке перед эшафотом столпилось несколько десятков чиновников, но дорога была свободной. Лиза шла к виселице босиком. Облачённая в тонкую холщовую робу, она шаталась и мёрзла на жестоком зимнем ветру. По витающему в воздухе запаху мороза, она поняла, что наступил декабрь. Солдаты затащили её по лестнице, поставили на скамью, а затем набросили на шею петлю. Гвин стоял среди зрителей. Лиза знала, что он не мог не прийти, не мог позволить себе не плюнуть на её свежую могилу после того, как бездыханное тело бросят в мокрую яму, уже вырытую где-то под стенами крепости или среди рощи по ту сторону высокой тюремной ограды. Но она не смотрела на него. Голова её держалась прямо, взгляд устремлялся за белые стены, к виднеющимся вдалеке очертаниям столицы и дальше, до самого правительственного городка и широкого окна гостиной. Беловолосая девочка сидела на подоконнике и смотрела на неё сквозь расписанное морозом стекло. — За участие в злостном заговоре и попытку государственного переворота вы приговариваетесь к смертной казни через повешение. Что вы можете сказать в своё оправдание, первая леди? Хотя, уже не первая и уже не леди, — с высокомерием сказала верховная судья. — Вам предоставляется последнее слово. — В моём приговоре, — спокойно начала Лиза, — я увидела одну юридическую и три орфографических ошибки. Консул и преданные слуги дела Хартии, считаю необходимым сообщить вам реальное положение дел: через несколько месяцев обозлённый, обманутый народ снесёт вас. И, в отличие от генералов и маршала Эрвина, граждане Хартии не пощадят никого. Каждый из вас получит своё, вам не укрыться от ответственности. Вы можете смеяться над нами, но час правосудия, настоящего правосудия придёт и тогда спрятаться будет негде. Ave Hartia! Командир отдал приказ — солдат направился к Лизе. Сердце её тревожно забилось, губы распахнулись чтобы в последний раз надышаться перед тем, как хватка верёвки сомкнётся вокруг шеи. Она прикрыла глаза и вдруг… прямо посреди толпы увидела мальчика. Он стоял там один, далеко позади всех, никем не замеченный, никем не узнанный. Яркий свет золотил его светлую голову, голубые глаза улыбались ей по-детски беспечно, как пятнадцать лет назад. В руках он держал ролики. «Пойдём со мной» — услышала она и, шагнув вперёд, Лиза спрыгнула со скамьи.