Эхо пустого коридора.

Они познакомились в коридоре приюта, когда воздух пах свежими булочками из столовой, где сейчас все и были, а избитый бледнолицый юноша лежал на полу коридора, кровь смешалась со слезами, стекая на пол. Если прислушаться, то можно было услышать его шепот, от которого мурашки полностью покрывали спину Накахары, который и без того был в панике от того, что видел. «Только не сегодня, не снова» — Т-ты...ты в порядке? кто это сделал с тобой? Рюноскэ не слышал, снова повторял те слова себе под нос, сжимаясь все больше и больше на уже грязном полу. Руки сжали уши, ноги все сильнее прижимались к телу, а паника в глазах Накахары росла. Только в медпункте он, казалось, был спокоен. Слишком спокоен для парня, который только час назад валялся на холодном полу в припадке, размазывая кровь по щекам. Его глаза бегали по палате, а руки хватали простыню, белую, как и он сам. Весь такой снежный, с ледяным взглядом и странным поведением, думал Чуя, потому что людей таких не встречал ни разу, за свою довольно короткую, подростковую жизнь в приюте. А за окном дождь, так и льет, но вместе с солнцем, прохлада приятно касалась кожи, а капли иногда попадали на одежду, оставляя маленькие точки на ней. Какие мысли глупые. — Кто вы? — А? Мы ведь одного возраста почти, почему на "вы"? Он опять молчал. Ждал ответа на свой совершенно элементарный вопрос, так он сам думал. — Чуя Накахара. — Я Акутагава Рюноскэ, у меня аутизм. Выдал юноша так резко и совершенно спокойно, словно эта особенность развития определяла его всего. Его личность. И конечно это не так. Потому что Акутагава Рюноскэ любил читать книги без картинок, касаться мокрой от росы травы, свежей-свежей, и вдыхать запах каждого нового человека в его жизни. — Ты пахнешь виноградом и бумагой. — Так...у тебя аутизм. «Это не важно, ведь так?» — Это интересно. Я немного знаю о нем. Кстати, ты очень красивый, у тебя кожа розовая, напоминает сакуру. Сакуру? Неужели правда сакуру напоминает. Нежную, невероятно прекрасную сакуру, которая окутывает улицы Японии своими лепестками. Рюноскэ сжимает простыню сильнее, будто ждёт чего то страшного, взрыва, предательства, убийства, насилия. Но ничего из этого не было. Рыжеволосый, абсолютно светлый юноша, солнечный и безумно приятный, как первый день весны, как теплый дождь, как шерсть белого кота, просто улыбался, смотря прямо напротив, в туманные глаза, а за туманом целый город, да что там город. Вселенная, пугающая, бездонная, тихая, но такая прекрасная. — А твои волосы похожи на раскалённую лаву. — Неужели. — Да. Такой тихий и чудный голос, прямолинейность и нежность, он словно не с этой планеты. Накахара улыбается, лучезарно, озаряя всю и без того светлую комнату своим собственным светом, а Рюноскэ не понимает, что сейчас чувствует, живот скручивает, и тело словно нагревается изнутри, он испытывал подобное чувство только когда видел красивый закат из окна своей комнаты, но сейчас все так ярко, так явно и безумно пугающе одновременно. — Я, кажется, заболел. Где медсестра? — Заболел? Голубоглазый касается холодной, почти мертвой кожи на лбу, но никаких признаков температуры не ощущает, только холод, пробежавший по спине. — У тебя нет температуры, даже кашля...думаю, все в порядке. — Но ты не медсестра. Чуя рассмеялся, но Рюноскэ не нравилось, когда над ним смеялись. От этого в горле ком и сразу хотелось заплакать, убежать куда то подальше от этого смеха, но смех Накахары...был совсем другим. — Тебе тут нравится? В приюте. — Нет. Меня называют тупым, а взрослые сажают дальше от всех во время обеда, говоря, что это потому что я «особенный». — Давай сбежим? Чуя сжал руками свои брюки, словно ждал отказа, потому что бледнолицый совсем не похож на того, кто нарушает какие либо правила, но он кажется таким прекрасным с первого взгляда, красив, необычен, совсем другой, но в самом хорошем смысле. Рюноскэ молчит всего пару секунд, но эти пару секунд ощущались как целая вечность. — Я согласен. Рыжеволосый снова улыбается, будто вообще о печали не слышал, и стремиться обнять, но вдруг замирает. — Я...не очень люблю прикосновения. Давай так. Бледнолицый поднимает руку, растопырив пальцы. — Теперь ты сделай так же. Чуя неловко повторяет, оглядываясь. Рюноскэ коснулся, легко и нежно, его подушечек пальцев своими, и это ощущалось так приятно, словно признание в любви или первый поцелуй. Как знакомство с самым чудесным человеком.