Там где цветет туман

      Славику не спалось. Бессонница, безусловно, уже успела стать его верной пассией в последние пол года, но это не означало, что и бесить перестала. Парень долго ворочался, переворачивал подушку и одеяло без конца, но все не то. Обычно, после успокаивающей чашки ромашкового чая у него получалось уснуть. Но не в этот раз. «Нужно подышать свежим воздухом» — подумалось Славе, хоть он и знал, что это ничуть не поможет. Но хотя бы не так тошно будет.       Перед глазами было белое полотно, через которое еле-как проглядывались верхушки домов, голые ветви деревьев и свет фонарей. Туман? Парень любил эту погоду. Она была такой спокойной, успокаивающей. Такая погода отсылала Вячеслава к определенному человеку. Он был олицетворением её, в то время как сам Славик походил больше на тот теплый, желтый фонарный свет, пытающийся пробиться сквозь белёсую пелену.       «А жив ли он вообще?» — молча задался вопросом парень. Но вопрос, скорее, был риторическим. Прошло уже сколько месяцев то с их последней встречи, поэтому вряд ли. Хотя, быть может, последнее, чего хотел бы Голубин — встречаться с Славой.       Глеб. Их последняя встреча была тем редким моментом, когда весь тот яд и возгласы о ненависти, что лился изо рта Славки, блондин услышал на трезвую голову. Услышал, опустил взгляд вниз на свои руки, которые сильно тряслись и были измазаны в чем-то. Затем почувствовал холод. Холод, который он источал на протяжении всего времени. Холод, который стоило бы давно почувствовать и от Славы. Хоть что-то у них было взаимным.       Сейчас паренька обжигал мороз. Конечно, не май-месяц же, на балконе Славик в одной футболке долго не выстоит. «А какой месяц то?» — оторопел Михайлов. Последние пол года были похожи на сонный бред, в котором парень спутал день с ночью, субботу с каким то вторником. Видимо, еще и май с декабрем.       Май он помнил хорошо. Это был последний месяц, когда они были вместе. Время это было довольно спокойное. Кажется, даже по лицу Михайлов получил раз-другой и все на том. Да и Глеб был спокоен, относительно прежнего себя. Удивительно. И страшно одновременно. Ведь вспоминая те вечера у горячей батареи в полной тишине, но в компании друг друга — становится тепло и внутри. Сейчас. Сейчас приятно ловить себя на воспоминании, как Голубин в середине мая приперся с букетом тюльпанов. Ничего не сказал, просто всучил их в руки Славику, а сам пошел копаться на кухне в поисках вазы. Вазы, конечно же, не было, поэтому цветы стояли в банке. Слава тогда выдержал свое коронное молчание, никак не прокомментировал, ни слова не вымолвил, лишь краешками губ улыбнулся. Хотел бы более явную улыбку кинуть, да подбитая скула болела.       Был еще момент, но это, вроде бы, конец мая был, уже перед самим расставанием: Славик был в ванной, а полотенце, как всегда, забыл. Решил Глеба окликнуть, попросить принести, но он всё не отзывался. Уже после горячего купания, парень прошвырнулся по квартире, но так никого и не обнаружил. Выскочил во двор. Глеб котёнка кормил. Обычного, серо-коричневого, с невзрачными глазками и невыдающимися полосками на шерсти. Слава тяжело выдохнул и медленно подошел к нему, что бы посмотреть на это вблизи. Одна рука Михайлова сама нервно зарылась в волосы, сжала их в кулаке. Славик снова накрутил себя и снова был готов спасать, вытаскивать из очередного гадюшника Голубина. А обещал ведь себе перестать. Ничего хорошего из этого не выходило и не выйдет никогда.       Странно. Сейчас, прожив 6 месяцев в отсутствии блондина, все должно было окончательно покрыться льдом, а то и вовсе исчезнуть. Все навязчивые мысли, мол, он где то-там торчит, ему сейчас плохо и нужно помочь, все эти моменты должны были кануть в Лету. А ледники, будто издеваясь, оттаяли. Это бесило.       Кожа Вячеслава покрылась мурашками минут десять назад, но прямо таки замерзать он стал только сейчас. Это отсылало его к началу отношений. С первой встречи с этими потухшими зелеными глазами было понятно — это омут, в котором ты будешь только тонуть. Но, естественно, поначалу будет просто казаться, что всё под контролем, что еще не у дна, захлебываться ты будешь чуть позже. Подобную мысль хотел всё время и до Глеба парень донести. Такую же аналогию проводил, уговаривал, а толку?       Спасать зависимых — всё равно, что спасать повешенного. Слишком поздно и в любом случае безрезультатно, а ты при этом ещё и без малейшего понятия как развязывать узлы на веревке. Но Славик попытался. Черт знает, что так привлекло Михайлова в том: ранее золотисто-блондинистые волосы, зачастую были больше грязно-молочными; от спортивного телосложения остались лишь грамоты на стене со школьных времён, сейчас же выпирали рёбра; а хорошего настроения у Глеба Славик, кажется, и не видал ни разу, всё он был хмурый да в печали, иногда лишь крайне агрессивен. Но было что-то в его разговорах. Речь была обычно медленной, успокаивающей, в двенадцатом часу ночи действовала как колыбель. На отходах Голубин вёл себя как последний мудак, но голос оставался таким же по-матерински ласковым — ужасный контраст.       Весь из себя он был такой неоднозначный, непонятный и непредсказуемый — в этих чертах парня Слава был уверен. А в остальном... Нельзя было верить ни его извинениям, ни клятвам, ни признаниям. Но так хотелось.        Часто думал паренёк о том, каким бы человеком был Глеб, если бы не фен. Наверное, выдающимся человеком. А может быть и самым обычным. Славик совсем не знал, каким Голубин может быть, кроме как мрачно-тихим или невероятно жестоким. Он не знал его в принципе. Случайные факты, которые за обычными беседами ронял блондин, всплывали в голове. Есенина творчество он любил. Цитировал его как-то в нарко-трипе. А еще одной из его детских мечт было обзавестись электрогитарой. Но это, увы, мало чего могло сказать о нем, как о человеке.       «Кем он был для меня?» — загадка. Может, просто бременем, которое на свою голову принял Вячеслав? Или был какой то намёк на любовь? Был конечно. Только вот, с чьей стороны?       Парниша помнил, как он вёл себя со своей первой любовью. Гришей его звали. Это был высокий парень, общительный, шут-класса эдакий, которого любили все за эту забавную бестолковость. Славик его всей душой любил. Да и сейчас, наверное, тоже любит. Ему хотелось постоянно находиться рядом, постоянно рассматривать его черты лица, хоть он уже их и успел выучить наизусть. Хотелось, что бы он взял его хрупкую ручонку, погладил по костяшкам и уверил, что всё будет хорошо. Защиты Славику хотелось.       С Глебом он этого не чувствовал. Безусловно, блондин привлекал его, он был интересен. Но любовь ли это? Хотя, если Михайлов так и норовил уберечь того от всякой беды — какие то чувства были. Наверное. Так хотелось думать, в любом случае, а иначе зачем тогда всё это было? Зачем все те страдания, рыдания ночами, сидя на холодном кафеле в ванной и наблюдая за своим жалким отражением в зеркале?       А что сам Голубин чувствовал? Напрямую он никогда не заявлял о чувствах, о большой любви. Да и по поведению сказать что-то было сложновато. Только клялся всё да обещал, что ради него бросит. Но любовь ли это?«Да нет, конечно же!» — обозначил для себя Михайлов, но больше для того, что бы наконец отпустить эти отношения. Но сомнения на счет этого появлялись всякий раз, когда Слава вспоминал ту глубокую ночь: они повздорили с зеленоглазым, в следствии чего младшему от Голубина досталась нехилая пощечина. На месте красовался синяк да ещё и царапина. Славик ушел в ванную, хотел умыться и поискать в аптечке что-то, что снизило бы боль. К нему через час, уже полностью отойдя после дозы, тихонько со спины подошел Глеб. На шаги обернулся младший, но лицо оказалось тошнотворным. Не понятно, кого ожидал там он увидеть вместо блондина, но он разочаровался. Ему хотелось ответить парню за всё, хотя бы словесно, но совесть что-ли не позволяла. А у зеленоглазого красовался в руках пластырь. Он аккуратно прикоснулся к предплечью младшего, развернул его, заглянул в глаза: там боль, вселенская печаль и то самое отвращение. Тяжело вздохнув, Глеб все таки прилепил пластырь на царапину на щеке. Дрожащими руками он сделал это. И ушел. Чуть позже только Вячеслав заметил аккуратненькое сердечко, нарисованное на пластыре.       Не сколько исхудавшая физиономия блондина, сколько сами их отношения вызывали тошноту. То и дело младшему приходилось драить комнаты, пытаться оттереть от чьей-то крови ванную. Заходишь в квартиру — мерзкий запах, въевшийся в стены, по углам валяются шприцы. Битая посуда, окна. Вечно пустой холодильник, загаженная плита и постоянные оскорбления в сторону Славки во время отходов.       Всё казалось таким сложным, таким непонятным. Разбираться в этом ужас как не хотелось, ведь это, слава богу, прошло, но то и дело Михайлов ко всему возвращался. Стоило увидеть пост в интернете, мол, такой-то такой-то скончался от передозировки — перед глазами всплывал образ белокурого. Это и не давало Славе спать, по большей части. С другой стороны, эти часовые монологи у себя в голове и давали возможность прийти к некоторым выводам. Так, стоя сейчас на этом дурацком балконе, Вячеслав и решил для себя — он не любил Глеба. Синдром спасателя, кажется, это называют? Парень не был уверен в терминологии, зато был уверен в своих чувствах. По крайней мере, на данный момент.       Он вытянул руки вперед. На его ладошки стали медленно опускаться хлопья снега. «Так это был не туман...» — хмыкнул парень. Туман таки зацвёл.       Опустив взгляд вниз, он мельком кого-то заметил. Довольно знакомая макушка, знакомые волосы, но собраны они были по непривычному аккуратно, в пучок. «Да не может быть...» — прошептал себе Славик, как тут же этот кто-то поднял взгляд на него и встретился с зеленоватыми очами.       Он сорвался. В чем был побежал вниз по этажам. И он будет себя ненавидеть за потакание этому импульсивному желанию. Разве стоили все его страдания несчастных тюльпанов в маю? Стоили его страдания этих робких касаний после мощных ударов? Стоили ли каких-то безобразных разговоров на отходах? Нет, не стоили. Но подсознательно тот понимал, что то-то всё таки в этом было. Потому и сейчас пролетел сквозь лестничные площадки и выбежал на улицу. Глеб, как знал, подошел ко входу в подъезд.       — Ты...— всё, что смог произнести он.       — Привет, — тихонько сказал Голубин. Его было отлично слышно, потому что кругом не было никого и ничего. Даже ветер отсутствовал, давая снегу стеною падать на асфальт.       — Что ты здесь делаешь?       — А ты? — намекая на то, что Славик выбежал ради него в одной футболке в мороз.       — Как твое самочувствие? — первое, что пришло в голову.       — Нормально. Я уже три месяца как чист, кстати...       — Как это? — ушам не поверить. Михайлов аж осел и сделал шаг назад. На лице скользнула улыбка.       — Примерно через месяц после нашего... Расставания... Я обратился в реабилитационку.       — Удивительно, — может, несколько насмешливо произнес Михайлов. — Так вот что тебя смогло заставить бросить.       — Потеря близкого человека, да. Достаточно сильное эмоциональное потрясение, что бы прийти к такому. Я хотел поговорить...       — Близкого значит...— с нервным смешком прозвучал ответ, но Голубин не услышал.       — Я изменился и...Ради тебя. Я понимаю всё, конечно. От одних извинений и факта того, что я не юзал три месяца, тебе легче не станет, но... Мы могли бы попробовать всё заново. Ты... Ты так заботился обо мне, так трепетно относился, несмотря ни на что. И я так это ценю. И ценил! Просто я... В большинстве случаев я был невменозе, и... В общем, пожалуйста, дай нам еще один шанс... — он смотрел вниз, на припорошенную снегом землю. Через карманы его кожанки было видно, как он перебирает пальцами от нервов. Тяжело ему дались эти слова. Оттого, быть может, так сумбурно и прозвучало.       — Нам?.. — зачем-то переспросил Слава. — Глеб, я рад, что ты смог встать на правильный путь, но... Я не любил тебя никогда. Мне жаль, — и так же быстро и почти в истерике, как сюда спустился, он побежал к себе в квартиру.       А Голубин так и остался стоять там. Всё те же белые хло́пушки падали на ресницы. Парень иногда моргал, стряхивая их. Так холодно ещё никогда не было.

***

      Прошло пару недель. Славик смог выспаться, о боги, теперь это число в календаре должно быть обведено красным. Удивительно. Он проснулся слегка в приподнятом настроении, потому что он просто обожал зиму, а за окнами его уже ждали огромные сугробы, образовавшиеся за ночь. Ему не терпелось начать собирать вещи. Он собирался провести некие зимние каникулы у тётушки в родном Харькове. Давно он с ними не болтал вживую, заскучал. Разговоры по видеосвязи — не то, все таки.       Из-за погоды что-то случилось с интернетными проводами. Соединение было такое плохое, что даже Телеграм не грузил. Туда сюда поперезагружав роутер, Слава махнул рукой и решил включить телевизор, дабы на заднем фоне хоть что-то играло, пока он метается по квартире.

...Сегодня в районе многоэтажек в шесть утра по московскому времени был найден погибший молодой человек. По предварительной оценке экспертов, парень упал с крыши тринадцатиэтажки. Свидетели, которые и вызвали полицию, не были знакомы с погибшим. Он не был жильцом их дома...

      Рука Михайлова дрогнула. Но затем он сам себя успокоил: «Мир не рухнул, только меньше на торчка».