Мороз этой улицы

Поздняя ночь. Практически двенадцать часов. На улицах приличное количество наряженных людей, весело разговаривающих друг с другом, смеющихся с клыков в красной густой жиже, напоминающей кетчуп, с широких шляп и забавным гримом. Где-то кричат в ужасе люди, которые решили испытать себя в комнате страха, где-то, переливаясь холодными и обжигающими оттенками, висят гирлянды, свет лампочек которых отражается на витринах магазинов и угрожающе проскальзывает по окнам других невысоких построек. Атмосфера грядущего праздника всё больше и больше захватывает разум, отчего сердце начинает быстрее биться, а сознание плыть. Что случится в этот раз? — Хэй, Уён-ши, чего такой кислый? ~ Веселись~ — сбоку в привычной манере надоедает через чур активный Ёсан, который с трудом, но сумел вытащить из дома и вывалиться на улицу, которые сейчас полны народа — все готовятся к празднику Дня Всех Святых, хотя называют его хэллоуином — днём ведьм и вылезающих из-под земли мертвецов. — Ты так и не сказал, как тебе мой наряд~ Ну, Уён-ши~ Младший хмурится ещё больше и с максимально недовольным выражением лица поворачивает голову в сторону друга, прекращая разглядывания бессмысленных костюмов других людей. У Кана довольно банальный кожаный плащ, который он не захотел нормально одеть и просто накинул на плечи (хотя и завязал шнурок в области шеи, чтобы ни дай бог никто не сорвал и не убежал); ажурная белоснежная рукашка, украшенная на воротнике и по рельефу груди размытыми красными кляксами, которые старший усердно вырисовывал дома, стараясь делать так, чтобы было похоже; медальон с красным камнем, внутри которого виднеются при хорошем освещении чёрные прожилки; кожанные штаны, так удачно облегающие стройные и длинные ноги; бардак на голове, клыки, красные линзы и очень сильно осветлённая кожа с завораживающим макияжем тёплых тонов. Уёну, в принципе, нравится. — Ужасно, — но выдаёт он это лишь для того, чтобы повредничать, потому что подыгрывать тут никто не собирается. Возможно, при других обстоятельствах Чон бы озвучил мысли вслух, но сегодня он планирует быть бэд бич и слать всех неугодных его терпению, пока лимит хорошего настроения не кончится. В последнее время нервозность преследует на каждом шагу, опутывая парня прочными лианами, не позволяющими из них распутаться. Но в них было так удобно, особенно, когда всю жизнь находишься в состоянии домашней амёбы. Теперь же, не спасибо Ёсану, приходится морщиться после каждого столкновения с чужим плечом, а порой и вообще прижиматься к старшему, дабы хоть как-нибудь защититься, однако на это тот лишь смеётся и без задней мысли шлёпает друга по заду, ехидничая и жалко флиртуя, так сказать, по-дружески. Все друзья так делают. По-дружески дружат. — Какой же ты бука, не могу~ — Кан улыбается и щипает за щёку Уёна, потому что знает, что превосходно выглядит в этом костюме. Он его подготавливал месяц специально, чтобы надеть сегодня и стать воплощением сексуальности и опасности, а также сделать этот день лучшим в этом году. Младший фыркает и уходит подальше к киоску с мороженым, однако тут же уходит оттуда, заприметив, во-первых, знакомую ненавистную рожу одного противного знакомого, а во-вторых, стрёмное что-то там мороженное продают. Здесь сейчас всё, в принципе, очень стрёмное. Единственный адекватный человек и его костюм, который составляет чёрное пальто, кроссовки под цвет и джинсы тоже — это Уён. Он наотрез отказался наряжаться, ещё у порога послав на три весёлых дорогого наряженного с головы до пят друга со своими идиотскими идеями и шилом в заднице. Ёсан, конечно, дуться не стал из-за незаинтересованности младшего в грядущем мероприятии, но было хорошо видно, что ему слегка обидно, пусть эта обида и скрывалась за маской весельчака. Уён взял стаканчик с какого-то прилавка с подозрительной зелёной жидкостью и повертел в руках. «Слёзы русалки? Ещё бы поносом гоблина назвали. Боже… Что я здесь делаю вообще? — парень хотел было с плюнуть в сторону, но, поняв, что люди всё ещё снуются туда-сюда, решил отказатся от этой затеи и осушил залпом стаканчик. — Оо, ну ладно, не дурно на вкус. Возможно, ради такого тут можно потусить ещё парочку часиков.» И нет, Уён не заядлый пьяница и даже не любитель выпить, но из-за накопившегося стресса алкоголь для него — именно то, что спасёт и не даст кануть в небытие. Ёсана уже не было видно в нескольких метрах от себя, он благополучно слился в мрачных цветах безвкусных костюмов. Да боже, Уён бы придумал в сто раз лучше! Вампиры, ведьмы, оборотни, зомби, демоны, да ангелы — всё это уже устарело лет пятьдесять назад! Что за фигня? Парень протиснулся среди толкучки, слыша в свою спину ругательства и различные маршруты, по которым он должен обязательно пойти, и в конечном итоге совсем отдалился от большого скопления людей. Теперь можно вдохнуть полной грудью. Ни тебе смрадного запаха смешавшихся парфюмов, ни тебе мерзопакостных речей и разврата прямо на скамейках. Что за гнилой район вообще? Откуда повылезал весь этот сброд? Смотреть тошно. Уён сминает в ладони стаканчик, который почему-то забыл выбросить и именно это и делает, завидев ближайшую урну. Та ударяется о стенки как-то уныло тихо, глухо даже, точно также приземляясь на дно, чтобы потом на утро покрыться инеем от мороза приближающейся зимы. Сегодня было не особо холодно днём, но по ночам осенью уже — не как летом, не погуляешь в одном свитшоте с огромным капюшоном, пусть и тёплым. Сейчас приходится использовать куртки, ботинки, шарфы, потому что ветер стал слишком игривым и холодным. За первый месяц осени Уён даже умудрился простудиться. Чон кутается в пальто сильнее, стараясь засунуть руки глубже к картаны, хотя больше некуда — кажется, пора приобрести тёплые перчатки — и бредёт уже по практически пустым улицам, всматриваясь в витрины магазинов, украшенные страшными тыквами, мини-клоунами, стоящими у входов. Но единственное прекрасное во всей этой чепухе несусветной — это гирлянды. Украшение любого праздника, ничто не передаёт той уютной атмосферы, кроме как разноцветными огоньками переливающиеся гирлянды. И если так подумать, у Уёна никогда не было тяги именно к этому празднику. Почему? Всё просто. Он не верит в то, что другие считают мифами, легендами, а некоторые даже былью. Это ведь глупости полнейшие. И однажды вечером, за чашкой слишком крепкого отврезвляющего кофе, Чон понял, что веселиться можно просто так и одновременно с этим считать что-то вроде хэллоуина — настоящим бредом. Как бы для него это всё равно что ходить на пары, но при этом ничего от них не получать, и проще найти работу. Но с другой стороны на пары можно и походить хотя бы ради того, чтобы убить время, пообщаться. Так было какое-то определённое время, пока он не понял, что всё-таки учиться надо. Но это только касательно училища. Те люди, что собрались там — они всего лишь веселятся и хорошо проводят время, не заботясь о том, что будет потом, отрезая себя от их обычной жизни и позволяя себе расслабиться в компании таких же людей, ищущих моральный отдых. Один только Уён почему-то его не ищет, хотя именно с этой целью и последовал первоначально за Ёсаном. Банально отдохнуть. Однако стоило оказаться среди людей, как желание отдыхать отпало мигом. К сидеть на попе ровно дома Уён как-то больше привык. А вся это какафония людских тел — нет, спасибо, давайте другое. Уён всегда был нелюдимым, но ненавидеть людей не мог. Для него это кажется странным. Как бы, зачем ненавидеть тех, благодаря которым ты живёшь? Благодарить вообще так-то надо, однако Чону фиолетово. Он и не благодарен и не ненавидит. «Какие странные мысли тебе лезут в голову в канун хэллоуина… Кажется, в ту зелёную бурду всё-таки что-то было подмешано.» — Парень грустно вздыхает, выпуская тяжёлый вдох, превращающийся густым серо-белым паром перед лицом, рассеивающимся мгновенно, и садится на лавочку, почему-то находящуюся недалеко от урны, в которую раннее выбросил ненужный стаканчик. Обычно их располагают рядом, но тут зачем-то решили блеснуть тупостью. Окей, допустим. Уён опирается на руки, которыми обхватил деревянную толстую дощечку скамейки позади себя и откинул голову назад, вслушиваясь. Громкие говоры людей, собравшихся на той улице слышны даже через квартал, то и не удивительно. Но зато воздух здесь гораздо чище и особенные звуки, пускай и есть посторонние, всё равно пробираются в ушные раковины, погружаясь глубже. Шины, скользящие по сухому асфальту, периодические сигналы машин, шум листвы из-за порой усиливающегося ветра. Эти уже давно привычные звуки города стали чем-то вроде колыбельной на ночь. Без неё трудно засыпать, хотя с тех пор, как переехал в богатый Сеул, громкость стала частью повседневной жизни. Но и тишина тоже расслабляет. — Почему вы тут один? И, по всей видимости, тишина была не долгим спутником Уёна и решила улететь уже спустя жалкие сколько-то там минут, никто не считал и, если честно, наплевать. Уён принял нормальное положение, медленно поднимая голову, чтобы не дай бог не разболелась голова и не почернело перед глазами, и только уже потом открыл их, чтобы рассмотреть источник раздражения, посмевшего вторгнуться в личное пространство. Но не стоило этого делать. Чёрные, как ночное небо, захваченное тучами, разлохмаченные волосы, абсолютно идентичные глаза, кожаный жакет, поверх сетчатой рубашки — видно, не особо одет по погоде этот человек, и брюки с классическими ботинками с вытянутым острым носом. Ещё один клоун, если быть кратким. Но Уёну стоит признаться, этот парень сложен довольно хорошо, хоть и не скажешь, что он будет крупнее того же Ёсана, который после своей качалки стал чёртовым Халком. Человек рядом прищуривается, склоняя голову чуть в бок и ухмыляется, отчего Уёну становится немного не по себе и он даже ловит себя на дикой мысли, что это какой-то маньяк вышел поздно ночью и ищет глупеньких жертв для своих сумасшедших развлечений и кинков. А ещё Уён очень восхищён — довольно трудно надеть линзы с таким большим обхватом глазного яблока. И пока Чон с детским интересом пытался рассмотреть получше глаза незнакомца, тот самый незнакомец, незаметно для Уёна, сделал ровно шаг к нему на встречу. «Это, наверное, жутко неудобно, носить такие линзы, господи. Бессмертные косплеирщики…» — Парень подхватывает зубами нижнюю губу, сдирая нервно кожицы, а потом резко ойкает и трясёт головой. — Вам туда, — он указывает в сторону, откуда сам смотался, однако незнакомец посмотрел на него слишком странно, молча плюс подозрительно. И теперь ситуация и правда стала немного подозрительной. Человек впереди вдруг улыбается, а после кивает в знак, похоже, благодарности. — Хорошо провести Вам время~ — и смеётся немного жутковато, уже после уходя по указанному направлению. «Ну и типок… Жалко, что странный, я бы с ним замутил на одну ночку что-нибудь.» — с мимолётной грустью заметил Чон, провожая ничего такую задницу пожирающим и вместе с тем погрусневшим взглядом. Что ж, план «расслабиться» тоже исключается из всевозможных списков, остаётся лишь пойти домой. Однако нащупать телефон в кармане невозможно. «Так, блять. Я его дома что ли оставил? — парень поднимается на ноги и шарит по карманам джинс лихорадочно, проверяя свои догадки. — Просто лучшее… — и оседает обратно на скамейку, от безысходности закрывая лицо ладонями и завыв. Ну как так можно проебаться в жизни, что оставить дома именно ту вещь, которая, вообще-то, нужна чуть ли не как паспорт? Сейчас бы Чон позвонил Ёсану, сообщил, мол, давай ищи кого-нибудь своих и пусть они отвозят меня домой, я ебал всё это говно. Учитывая, что старший будет в трезвом состоянии ещё наверное… Или он уже пьян… Короче, это жопа. Потому что Ёсан тоже не взял с собой телефон, он сказал об этом сразу же, как только дверь открылась, являя взору Кана совершенно не выспавшегося и злого Уёна. — Веселись, говорил он. Как же я навижу всё это. — Парень снова поднимается на ноги и уже решительной походкой идёт в сторону масштабной тусовки, в глубине души очень надеясь, что старший ещё способен нормально соображать и понять, о каких придурках пустоголовых ему будет орать разъярённый Чон, и куда этим придуркам следовало бы пойти. Шаркая по вылизанному асфальту, Уён с задумчивым видом стал рассматривать деревья, посаженные достаточно редко, чтобы нельзя было нормально их рассмотреть, только если подойти, но, благо, стоящие фонари и развешанные гирлянды давали этому случиться. Медленные шаги; деревья, отбрасывающие корявые тени на сухой асфальт, симфония урчаний голубей, что ещё не спят. Чон начинает ощущать, как в его груди зарождается опаска, но он старается отогнать от себя своё собственное преувеличение. В темноте никого нет, эта улица пустая, здесь он один и ничего не угрожает. Однако Уён всё чаще дёргается от шорохов, визгов машин, а дорога словно увеличивается в длине и складывается ощущение, будто парень куда-то завернул и теперь идёт не туда… «Да что за чертовщина?.. Я же правильно иду!» — парень материться вслух, шарахаясь от пробежавшей прямо под ногами кошке и выругивается после, когда белое пятно исчезает за урной.

Тебе холодно?

— Немного… — Проговаривает себе под нос Уён и в подтверждении своих мыслей съёживается, когда на него дует слабый холодный ветерок — ночью он не такой сильный, но гораздо обжигающий. Стоп. Чон остановился. «Откуда этот голос? — огляделся, однако никого не смог увидеть или разглядеть в кромешной темноте углов зданий, куда не попадает свет. В таких крошечных пространствах вполне может спрятаться какая-нибудь жуткая проклятая кукла, прямо как в том фильме… — Так, соберись!» Уён ускоряет шаг, постоянно озираясь по сторонам в поисках человека, потому что голос не мог звучать в голове. Не мог. А Уён, чёрт его побрал, не сумасшедший.

«Тебе разве не холодно?»

— снова звучит шумным эхом, а после последнего произнесённого слова мягкий немного жутковатый смех заполняет воздух вокруг, впитываясь в кожу ледяным ожогом и отправляя сознание ядовитым ужасом. Мурашки неконтролируемо бегают по телу, и можно ощутить, как дрожит каждый волосок; губы также дрожат то ли от холода, то ли от страха, а поджилки трясутся, пуская вибрации ко всем конечностям. Уён выдыхает пар, и он оседает на лице, неприятно холодя кожу, отчего она уже скоро начинает покалывать. Будто наступила зима с колючими морозами. Уён прикусил нижнюю губу, сильно сжав её между зубами и тем самым пытаясь болью вернуть себя к реальности, но тщетно. Сердце так же быстро колотится, крупная дрожь атакует тело, сознание всё больше и больше заволакивает густым непроходимым туманом, таившим в себе немало страшных тайн. Шаг ускоряется, Чон уже чуть ли не бежит, лишь бы быстрее оказаться рядом с Ёсаном, другими людьми, где безопасно и не кошмарно, где тебя не преследует непонятно что. Но картинка больше не сменяется другой. Два, три, четыре раза и Уён понимает, что пробегает мимо одного и того же магазинчика, на вывеске которой оригинальным письмом «Уют у тётушки Им». Чон знает, что это за магазин, но его никак не успокаивает рандомные факты, крутящиеся сейчас в голове. «Чёрт, почему так холодно?.. Ноги уже еле двигаются. — Здраво рассуждать, кстати говоря, тоже плохо получается. Мир вокруг Уёна будто заледенел, покрываясь толстой коркой непробиваемого льда, который даже кирка гнома не расколет. — Кирка гнома, ты серьёзно?..»

«Почему ты не хочешь признать, что тебе так сильно холодно? ~

— Да, мне, будь ты проклят, невообразимо холодно! Доволен?! — Срывается на крик Уён, обессиленно падая на колени. Холод пробрался под кожу, одежда покрылась инеем. Волосы заледенели, на ресницах крупинки льдинок от дыхания, губы синие, как у трупа. Ещё чуть-чуть и… Знакомый смех звучит как гром среди и так помрачневшего неба. Звонко, оглушающе, яркой вспышкой перед глазами, сковывающей сердце диким страхом перед неизвестностью и человеческим отчаянием. Томительная боль, гул в ушах, вперемешку с резкими нотками голоса. Воздух без лёгких. Прочный лёд заместо жаркой жидкой крови. Уён всматривается, сощурившись. В глотке застрял чёртов ком страха и ни крикнуть даже, ни позвать кого-нибудь — лишь молча впитывать безысходность, которая бешено царапает лёгкие, пуская в них разъедающую всё и вся кислоту. Эта субстанция постепенно заполнила всё тело и за короткое время Уён просто сидел обессиленный на асфальте, морозя колени и содрогаясь, пока силуэт неподалёку приближался. — Глупый, глупый человек~ Как долго ты будешь бороться с тем, что тебе неподвластно? ~ — Певуче-завлекающим голосом говорит тёмный силуэт, будто нарочно избегающий света и плачно шедший в тени. Однако даже это кажется иллюзией уже заболевшего сознания. Уён, не опуская взгляда, смотрит на непонятно кого и с животным ужасом понимает, что этот кто-то сам по себе — тень. На него не падает свет от фонарей, глаза неестественно горят, а походка такая, что и не скажешь, что его ноги наступают на твёрдую поверхность — тело будто плывёт, как по воде, подгоняемое волнами. Но этого не может быть… Хлопок в ладони. Сердце ухает бесшумно и безболезненно вниз, застрявая в желудке, где продолжает неистово биться. Ещё один. Язык прилипает к нижней челюсти, каменея, и невозможно больше вымолвить и слова. И ещё… Кровь пульсирует всё тише и тише в висках, на шее, где Уён обычно лучше всего ощущает. Она застывает, как застыло бы время, если бы жизнь прекратила существовать. Но единственное, что продолжает жить и биться в агонии, кричать настолько громко, что остаются силы бороться и смотреть вперёд — сознание. «Он!» — звучит ударом барабанов в голове, когда неизвестный встаёт прямо перед бледным от антарктического мороза лицом, с замороженными ресницами, посиневшими губами, но всё ещё живыми глазами, в которых так и плещется надежда. Но она постепенно тонет, глотая всё больше и больше пресной воды, её утягивают невидимые силы на самое дно, где также холодно и одиноко, где пустота. Чёрные, как ночное небо, захваченное тучами, разлохмаченные волосы, абсолютно идентичные глаза, кожаный жакет, поверх сетчатой рубашки — видно, не особо одет по погоде этот человек, и брюки с классическими ботинками с вытянутым острым носом. Тот самый человек, что раннее подошёл и задал странный вопрос. Тот самый вроде бы вырядившийся клоун, больше походящий на маньяка-убийцу. Такие не стараются выделиться среди общей толпы, они наоборот — становятся похожими на всех, чтобы проще было осуществлять свои кровавые делишки. Чон с трудом держит голову поднятой, смотря в чёрные пучины мёртвого моря, которое над ним насмехается. Всего лишь жалкий слабый человечишка, и гроша не стоящий. Умрёт прямо здесь, совсем скоро и будет миллион и миллиард раз умирать после, в Аду, где температура выше, чем на Солнце, где одно упоминание ошибки прошлого — раздирает кожу, оставляет гнойные волдыри на ней. Демон касается тонкой рукой лица, давит большим пальцем на синие губы, получая огромное удовольствие от процесса хищения души человеческой. Видеть, как она медленно сдаётся, леденеет, рассыпаясь на песчинки, как жизнь вытекает из тела, устремляясь вниз. — Н.н.не. — выдавливает из себя обрывком слова Уён, но задерживает дыхание, понимая, что больше не может. Говорить, дышать, видеть, думать. Всё — покрылось толстой коркой льда. Вместо полноценного образа белоснежный холст, на который никогда не плеснут красок. — М? ~ Что ты хочешь сказать мне? ~ — слух улавливает заволакивающий шелест листвы, заигрывающие нотки которого заставляют сердце ненадолго отмереть, совершив удар. Губы начинают гореть, щека ощущает дуновение ночного шального ветерка, перед глазами трескается лёд, а куски его толкают друг друга, желая уйти как можно дальше, где безопаснее. Уён несколько раз промаргивается и не сразу понимает, что случилось… На него смотрят так внимательно, чужое лицо напротив, тёплый нос касается красного и замёрзшего уёнова, ладони на щеках. Острые черты, мягкие прикосновения. Что…происходит? Чон поджимает губы, страшась всей своей сущностью, однако, сквозь риск выдаёт: — Не надо, пожалуйста… — Он не может даже заплакать, позволить слезам скатиться по щекам, потому что знает, что слабаков никто не будет щадить, хотя бросать вызов неизвестному существу — тоже затея не из лучших. Глупец, ожидающий, что его… — Тебя никто не спасёт, — демон утягивает в мокрый и колючий поцелуй, молниеносным рывком поднимая еле отживевшее тело от земли и перемещаясь в ещё более тёмное место, между домами, кажется. Уён не успевает разглядеть ровно ничего, лихорадочно думая, как бы ему избавиться от настойчивых губ, так приятно и сладко скользящих по его собственным и как отпихнуть руки, сцепленные за спиной и прижимающие к остывшей, сырой кирпичной стене. Ноги дрожат, еле держат слабое тело, намереваясь подогнуться, но сильная хватка препятствует. Сейчас монстр решает, кто падёт ниц, а с кем можно поиграть дольше, и Хонджун выбирает второй вариант. Он бродил по полупустым улицам не так долго, выискивая потенциальную подпитку, вкусную душу, которой можно насытиться. И когда увидел одного одинёшенька человека, сидящего на скамейке и кутающегося в пальто, желание отметить освобождение возросло в геометрической прогрессии. Демон отпускает руки человека, убедившись, что те не сдвинуться с места и соскальзывает неторопливыми поглаживаниями сначала на шею, сдавив адамово яблоко и вырвав болезненный стон из чужой глотки, а затем также медленно промерив путь до груди, расстёгивая в несколько движений тёплое пальто и распахивая его. У Уёна на уголках глаз скапливаются предательские слёзы и скатываются по щекам, когда существо льнёт всем телом и толкается в рот языком. Так страшно, так страшно, так страшно оказаться в лапах чудовища и осознавать, что не можешь дать отпор. Никакого. Ни закричать, ни оттолкнуть, лишь молча двигать губами навстречу, сплетаться с мокрым языком и чувствовать, как перемешанная слюна мерзко стекает по подбородку. Ужасно. Демон приоткрывает глаза только для того, чтобы убедиться. Да, лицо всё красное от смущения, напряжения, непонимания, страха за свою жизнь; щёки влажные от солёных слёз, которые неконтролируемо бегут, а руки также прикованы невидимой и неосязаемой цепью к кирпичной стене. Практически идеально, но не хватает кое-чего ещё.

Хонджуну не нужен просто страх перед жалкой смертью человека.

Он отстраняется, проходясь напоследок шершавым языком по пухлым губам, и смыкает пальцы на шее, поднимая тело вверх. Человек пылко задышал, то напрягая, то расслабляя горло, не пойми что делая, лишь бы вдохнуть спасительного воздуха. Локти согнулись, перемещая весь вес лишь на одну голову, отчего лицо ещё больше залилось кровью, щёки задрожали, ноги затряслись в попытке ударить монстра, а из глотки только и выходили звуки застрявшей там слюны. Уёна накрыл сверхъестественный ужас, когда он распахнул глаза и столкнулся с чёрнотой. Ему снова не видно совершенно ничего.

Хонджуну нравится, когда его жертва поглощена страхом перед ним одним и ни о чём даже думать не может.

Он проникает глубоко в чужую голову, роясь в чужих воспоминаниях — нужно знать, чего человек лишится, когда умрёт, нужно знать, чего лишит его Хонджун, когда сделает частью себя, потому что делится с Адом он не теперь не хочет. Разорванные игральные карты — мимолётное детство; высокомерные взгляды — учебная жизнь; доверие — лучший друг; ненависть — люди; море разочарования, ночные кошмары, но любовь к себе и близким. Демон морщится, разжимая пальцы на горле и делая шаг назад. Он увидел интерес. К себе. Такой же мимолётный, но оранжевой вспышкой промелькнувшей в мыслях. А Уён тут же падает безвольным уставшим мешком на асфальт, надрывно кашляя и лихорадочно наполняя лёгкие живительным кислородом. — Да кто ты такой?! — голос предательски дрожит, обрывается при виде чёрных глаз, которые затягивают словно болото. Тина обвивает ноги, сплетается друг с дружкой и тянет на себя, не позволяя совершить ни одной попытки выбраться на поверхность. У Уёна дрожат внутренности при виде существа перед ним. Бледная мёртвая кожа под всплесками света от фар редко проезжающих машин кажется будто прозрачной. Парень, преодолевая дрожь в коленях, поднимается на ноги, приваливаясь к стене. Нельзя сидеть на коленях перед ним, потому что невозможно предугадать, что стоит ждать от того, кто одним своим видом заставляет внутренние органы пульсировать и сжиматься. Ухмылка на чужих губах принуждает попятиться назад, а сердце забиться в сумасшедшем ритме. Лёгкие интенсивнее раскрываются, слизистые оболочки прожигает острый воздух и ранит, ранит, ранит. Кажется, что вот-вот и Уён захлебнётся собственной кровью, но он только сплёвывает скопившуюся слюну, не глядя куда, мысленно надеясь, что не на обувь этого…маньяка. — Твой ночной кошмар.