Машина без тормозов

      Вечерело. Лесная полоса неровной полосой окружала дом из темного камня, обрамляя грунтовые дорожки корнями высоких тонких деревьев и редкими кустами, листва которых во всю готовилась к близ бегущему лету, зеленея в цветах уходящего солнца. Вид с третьего этажа, где и находилась комната Лукаса, был и правда приятным. Жаль только в сложившейся ситуации ничуть не успокаивающим.       — Ты готов? — поинтересовалась Лу, раздражающе мелькая за спиной.       Нет. Определенно и точно не готов.       Претя самому себе Лукас кивнул, в очередной раз нервно оттягивая ворот шелковой белой рубахи, двинувшись за девушкой на выход из комнаты. Длинный коридор встретил узким, местами облысевшим ковром, пыльными столиками с пустыми вазами и проеденными молью шторами. За невольно проведенные здесь дни окружение перестало казаться таким ухоженным, каким было на первый взгляд, позволяя заметить, что прибраны были только несколько помещений. В остальном дом выглядел заброшенным много лет и требующим немалых усилий в ремонте. Хотя даже убранные помещения не вызывали в Лукасе восторга.       Дни здесь были совершенно однообразные, тянущиеся, как многократно жованная жвачка, потерявшая вкус. Красный бархат комнаты приелся, а скука гнала смастерить петлю из пододеяльника и закинуть на высокую люстру.       Это было ужасно.       За всё время нахождения в этом месте Лукас смог полностью осознать, насколько сильно он на самом деле устал. Особняк Маргарет давил, желая сломить и без того шаткое, а его жители морально душили, миг за мигом перекрывая кислород. Казалось, каждое их действие лишало одного глотка воздуха, сжимая лёгкие стальной рукой. Лукас снова и снова хватался за шелковый ворот рубахи, выдирал пуговицы, мял ткань и пытался дышать.       Вздох. Вздох. Вздох.       Вздох. При виде Лу Деминг вобрать в себя необходимый кислород ему было до ужаса тяжело. До слез, блять, в глазах, до сжатых дрожащих губ и вжатого в колени лба. Он не мог на неё смотреть, не хотел, прячась в тканях одежды, отводя взгляд или притворяясь спящим. При виде Лу Деминг внутри распластывалась вина, перемешанная с чистым эгоизмом и нежеланием брать на себя ответственность за чужую смерть. Маргарет убила Лу. Уайтхед не понимал пока зачем, но вполне осознавал почему именно её.       Опять оттягивал в такие моменты гадко нежный ворот в сторону и закидывал голову назад, глядя в потолок.       Вздох. Отец был определенно худшим примером родителя. Его взгляд всегда был помесью разумности и навождения. Сложно было понять, какие его действия продиктованны разумом, а какие способностью его подружки. Сегодня он порывается дать Лукасу по шее, пнуть его так, чтоб разодрал колени о ровные дощечки, оставляя кровавые полосы в коридоре, а сегодня вполне спокойно горестно вздыхает в его сторону, покачивая головой. Видимо, все желание помочь закончилось на том жалком письмице, которое следовало бы сразу отправить в разведённый бездомными костер, грязно полыхающий в ржавой бочке. Подумав, Лукас пришёл к выводу, что он сам возвёл уебка в абсолют, тайно желая видеть в нем больше, чем было на самом деле.       Вздох. Самый болезненный, от которого кровоточат и пульсируют лёгкие.       Деда не подходил к Лукасу близко. Сторонился, словно отчужденный мертвец, не знающий, что такое говорить. За все это время он зашёл к внуку от силы два раза. В один из таких принес очки взамен линз, отдавая так, чтобы при этом не смотреть в глаза, не слышать слов. А если смотрел... лучше бы он этого не делал. В миг эти больше не серые глаза наполнялись туманной пустотой, забытьем, что лишало разума. Это ломало похлеще всего происходящего. Во всем этом мире Лукас тянулся так сильно только к нему, только к его шершавым ладоням, вечно колющей щетине и крепким объятьям, защищавшим от всей грязи, готовой погубить. Но эти объятия нагло забрали, не желая возвращать.       Вздох. Эдвард. В какой-то момент у Лукаса настолько засвистела фляга, что беспрерывно стали сниться его руки. Эти блядски прекрасные, великолепные руки, сжимавшие его в объятиях, охлаждавшие жар, скопленный внутри за ночь среди сбитых простыней и гладких тканей.       ...Настойчивые пальцы в сонной дымке пауками пробегались по коже, подушечками пальцев считая мелкие шрамы и бесчисленные веснушки, переплетающие родинки. Пробирались под сбитую майку, задирая её чуть ли не до горла, давая пространство мягким губам, что оставляли влажные следы. Эдвард в его снах боялся прикусывать, поэтому дальше губ шёл только язык, ложивший кривую дорожку от светлых волос, выглядывающих из под резинки штанов, по животу, — вырывая судорожный вздох — рёбрам и закачивая на сосках. От ночной прохлады они сжимались, становясь похожими на горошины, которые Каллен без зазрения совести втягивал в рот, катая на языке.       Лукас не сдерживал тихие стоны, интуитивно поддаваясь тазом вперёд, упираясь спрятаным за тканью членом в чужой оголенный живот. Эдвард был холодным, чертовски холодным, но как же приятно было тереться об него, прижимаясь все плотнее, пока сильные руки не хватали за бедра, вдавливая в матрац...       После пробуждения было больно. Одиноко. Хотелось ощутить всё это в живую. Эдвард и Лукас ещё не успели даже попробовать друг друга как следует, а уже были разделены, оставляя Уайтхеда на плоды собственного бурного воображения во время сна.       В такие моменты хотелось перестать дышать окончательно.       Лу повернула в сторону одной из лестниц, спускаясь вниз, а Лукас послушно шел за ней. Попытки сбежать он перестал предпринимать два дня назад, когда последняя чуть не закончилась летальным исходом. Причем виноват бы в нем был сам Лукас.       Это было поздней ночью. Окно он раскрыл на распашку и теперь лёгкая тюль, не запрятанная под увесистые занавески, колыхалась на прохладном ветру, задевая и щекоча кожу. Стянув с кровати белье и с горем по полам скинув с одной из гардин занавеску, Лукас скрутил и связал между собой ткани на подобие хоть и кривой, но какой никакой веревки, привязав один из концов к ножке кровати, а другой выбросив в окно.       Делал он всё тихо, стараясь не шуршать лишний раз, слабо надеясь, что останется незамеченным. Но в груди теплилась надежда и желание выбраться из надоевшего места, поэтому, недолго думая, Лукас перекинул ногу через подоконник. Ветер толкнулся в его тело, растрепал отросшие чуть ли не до носа кудри, обволакивая в своих объятиях открытую местами кожу и вздымая одежду. Ветер чувствовался свободой, манящей плевать на здравый смысл и пытаться дальше. Идти, бежать, ползти.       Хватаясь за самодельный трос, Лукас перекинул вторую ногу, опираясь ей о стену. Поза была не самая удобная и, скорее всего, неправильная. Да и поебать, он не скалолаз. Лишь бы шею не свернуть, а с остальным разберётся потом.       Меняя положение руки и ступней, парень медленно спускался, изредка поглядывая вниз. Из-за высоты стен на каждом из этажей, тот, где находилась его комната, казался не третьим, а где-то пятым или даже шестым, что серьезно усложняло и без того трудную задачу.       Терпеть всё это ненавижу.       Правда, Лукас не учел очень важный факт в собственной биографии — он неудачник. Криворукий, кривоногий, излишне высокий и тощий, собирающий все углы, путающийся в одеяле, роняющий дорогие вещи. В общем, как бы сильно раньше не хотелось этого признавать, он — ебанная (ну или не совсем) Белла Свон в мужском обличие.       Один из, казалось бы, крепких узлов развязался, пуская всю остальную конструкцию вместе со своим создателем в свободный полёт. В тот момент ветер больше не казался свободой. Если бы всё это время за Лукасом не следил Эндрю, первый разбил бы голову о твердый грунт. Затея была провальной с самого начала.       Лу, не обремененная постыдным воспоминанием, толкнула вперёд тяжёлую подвальную дверь, выпуская из помещения излишне плотный воздух. Лукас поморщился, входя в больше похожее на очередной коридор место, но, в отличие от остальных, менее помпезное, полностью оправдывающие звание подвального пространства старого здания. Под ногами заскрипели широкие половицы, освещенные торшерами, стоящими на тумбах.       — Зачем в подвале так много дверей?       — Бывший винный погреб, котельная, молельня, особая библиотека и несколько комнат, в которых раньше жили слуги, — ответила девушка без запинки.       — И в какую меня ведут?       Впрочем, отвечать Лу не понадобилось. Первая дверь справа прятала за собой ту самую молельню, о которой говорилось ранее. Комната была бедной на лишние украшения, сосредотачивая в себе только несколько висящих на стене икон, четыре деревянные скамьи и аналой — высокий столик с покатым верхом, на котором расположилась открытая книга.       В первом ряду справа, на одной из скамей, расположилась Маргарет. В отличие от обычных своих платьев, сегодня она оделась более закрыто, с воротником по самое горло и убранными в пучок волосами, умостив руки на коленях. Лу покинула помещение, оставив Лукаса и Маргарет наедине.       Неуверенно оглянувшись, Лукас устало вздохнул и пошел вперёд, к скамье в левом ряду, усаживаясь подальше. Страшно, как раньше, не было, боязно — да, но не страшно. Хотя, возможно, Лукас действительно ужасно устал, растеряв вагон внутренних сил, рассчитанных на столь яркие эмоции.       — Знаешь, милый, — спокойный, но не потерявший уверенности голос отразился от стен, заполняя помещение, — эти несколько дней я долго размышляла.       Лукас фыркнул, не желая поворачивать голову в её сторону. Вместо этого он изучал возвышавшийся на небольшом выступе аналой.       — Веришь ли ты в бога?       Этот вопрос вогнал парня в полнейшее замешательство.       Это ещё что такое? Созывает в свою секту?       — Информационный буклетик будет? Сразу говорю, деньги ни в какие организации я скидывать не буду.       — Я не шучу, — мелькнувшая в интонации сталь насторожила, заставляя сжать пальцами края сидалища.       — Не знаю. Наверное, нет. Да и какая тебе разница?       — Мы скоро станем семьёй.       Лукас отчаянно не хотел, чтобы эта женщина становилась частью его жизни, частью его повседневного уклада. Он никак не мог представить себе картину, как возвращается из школы, а Маргарет встречает его, как родного сына. Как они сидят утром и болтают ни о чем, как она заправляет ему галстук под ворот рубахи, как помогает с домашкой.       Нет.       Он не сможет воспринимать её как мать, ведь у него есть своя.       Да, Лукас ненавидел Эшли, хотел так же вычеркнуть из своей жизни и больше никогда в ней её не видеть. Только вот так же сильно, как ненавидел, он ее любил. Желал, чтобы она навсегда забыла о его существовании, при этом мечтая, как его образ навсегда застрянет в её голове. Он слишком долго искал внимания, слишком сильно тянулся за её любовью. Она сделала его тем, кто он есть. Никак не получалось отпустить эту женщину из своего сердца по-настоящему, раз и навсегда. Слишком плотно он сам пустил туда корни глупых мечтаний и надежд.       — Но я не хочу быть твоей семьёй, — хрипло, с надломом.       — Но станешь ей.       Уверенность Маргарет душила, оплетая шею, добираясь до отчаинья, клубящегося внутри. Одно нахождение рядом с ней высасывало последние силы.       — Почему ты никак не можешь сказать конкретной причины, почему именно я? — Лукас сместил руки со скамьи на ткань штанов, горбясь.       — Я говорила тебе её несколько дней назад. Из-за твоего отца.       Ложь.       Маргарет и правда заходила время от времени в комнату парня. Разглагольствовала о важности ритуалов и прочей чуши, пытаясь убедить Лукаса в своей правоте.       Вот только это точно было не всё. Вера вампирши не была связана с обращением семьи Лукаса в бессмертных. Она будто бы вообще была здесь не причем. Не являлась главной составляющей, а лишь дополнением, никак не могшем сподвигнуть её на подобного рода действия.       — Ты и правда двинутая. Мы никогда не станем настоящей семей, сколько бы ты не пыталась создавать эту глупую видимость.       Маргерет спокойно кивнула.       — Сейчас — да.       — А потом то что изменится? Иисус на землю спуститься и даст тебе своё благословение?       — Я не верую в Иисуса, милый.       — А это тогда... — Лукас замолк, присмотревшись наконец к самой большой в помещение росписи. Что ж, это действительно был не многоизвестный всем святой. На плотном темном фоне, там, где выше центра пылало кровавой зарёй солнце, расположился тонкокостный бледный юноша, чьи седые, криво остриженные волосы грязными паклями липли к исхудавшему лицу, а слепые глаза застилали стекающие со лба струйки алой жидкости.       Эта картина была... пугающей, особенно если воспринимать это не как шедевр современного искусства, а именно как священное письмо, которому кто-то поклоняется. Что-то, во что искренне верят.       И почему святых так любят изображать мучениками?       — Его называют Олир`я, — с долей благоговения почти прошептала женщина. Лукас в чувстве неуютности повел плечом. — Ты не знаешь о нем, так как крайне мало времени провел в кругах вампиров, милый. Да и не каждый из них о нем знает. Молодое поколение пренебрегает священными знаниями, пятная нашу великую историю.       Маргарет неприязненно поморщилась, словно съела что-то горькое, разочаровывающие, но продолжила говорить:       — К счастью, благоразумные ещё остались на этом свете.       Благоразумие ли?       — И что Он несёт в мир?       — Бессмертие.       С того дня прошла неделя, и Лукас не понимал, почему Маргарет так тянет с его обращением. В детали его не посвящали, но эта медлительность раздражала, иногда вспыхивая в груди недовольством.       И лёгким кроем надежды.       Парень был точно уверен — его ищут, и чем дольше тянется резина, тем больше шансов, что его найдут. Эдвард и Мелвин точно не бросят, а остальные... Вряд ли он так сильно волновал остальных, но к чему им отказывать в помощи своим близким?       Иногда Лукас представлял, как они ворвутся сюда, устроят мега эпичную сверхъестественную драку, в конце которой ведьма лишится головы, и это безобразие наконец закончится.       Самой Маргарет, очевидно, было все равно. Чем дальше время шло, тем более спокойной и непоколебимой она была. И тем потрепанней выглядел Лукас, как бы его не старались обрядить в дорогие тряпки.       А потом случилось то, чего парень ну никак не ожидал.       Глубокой ночью, под стук дождя и всполохи молний — прям как в дешёвом фильме ужасов — окно в его спальню распахнулись, а на дощатый пол спрыгнула... Элис Каллен.       Какого хуя?!       — Вух, думала не успею, — она довольно осклабилась, стряхивая с лица мокрую прядь, — привет, Лукас!       Лукас глядел на неё ошарашенно, глупо хлопая глазами и не до конца понимая, сон происходящее или реальность. Он даже ущипнул себя за руку, ойкнув.       Не сон.       — Э-э-э...       Резко отлетела, ломаясь о стену, входная дверь.       Ну кто бы сомневался.       В проходе появился отец, силуэт которого грубо осветило горящими в коридоре светильниками. Тень его угрожающе растянулась по полу, а сам он, холодно вперив взгляд в вампиршу, слегка нагнулся, не спеша, но готовясь нападать. Недолго думая, Лукас вскочил с кровати, желая пулей оказаться рядом с Каллен, тут же получая в ответ предупреждающее шипение, заставляющее мигом застыть на месте.       — Я бы искрене не советовала вам делать то, что вы задумали, — убеждающе и спокойно заявила Элис, легко проходясь до стоящего у окна кресла, — это не закончится для нас всех ничем хорошим.       Она скинула в сторону несколько подушек, присаживаясь. Выглядела она так умиротворённо, расслабленно, словно забежала к подружке выпить горячего чая и пообсуждать плохую погоду, а не в дом, полный недружелюбно настроенных вампиров. Лукас же продолжал хлопать глазами, пытаясь вникнуть в происходящее. Это его так спасти пришли или он чего-то не понимает? На улице что-то громыхнуло.       — Можно ли узнать, чем именно, мисс Каллен? — холодно спросил Эндрю, выпрямляясь. Позади его спины появилась фигура Питера, молча взиравшего на всё происходящее.       Чем да чем, — кривился Лукас, — ничем хорошим, придурок, сказано же.       — Во всех вариациях предоставленного мне будущего любое ваше неаккуратное действие закончится одним. Смертью Лукаса.       Ни капли чувств, только сухое констатирование фактов. Дрожь табуном лошадей пробежалась по телу, волосы встали дыбом. Парня передёрнуло.       Элис сложила руки на колени, продолжая говорить:       — На самом деле, я пришла сюда не за ним. Планы поменялись слишком неожиданно, поэтому действовать необдуманно я не могу.       В груди Лукаса разразилась обида. Он так долго ждал хоть кого-нибудь, а в итоге даже не ему, а его похитителям, сообщают подобное. Сильно закускив губу, он сжал кулаки, продолжая внимать происходящему разговору.       — Слышал, к вам на днях заявились Вольтури.       Лукасу вспомнилось, как не так давно Карлайл рассказывал ему что-то об этих типах. Мол важные шишки, охраняют секрет существования вампиров и вообще из себя такие важные хуи бумажные.       А ещё мужчина советовал им не попадаться.       Вот вообще.       Никак.       Блять.       Девушка кивнула, дождь за окном стал интенсивнее, пробираясь в открытую комнату, скатываясь по подоконнику.       — Им очень не понравились действия Виктории. Как, к слову, и действия Маргарет.       — Вот мы и перешли к главному, — заключил Эндрю, — Они знают о моём сыне?       — Для тебя, Лукас, — Каллен перевела внимание с Эндрю на Лукаса, желая, видимо, сообщить новость прежде всего ему самому, — есть только два пути. От Вольтури не сбежать. Поэтому... либо ты умираешь, либо тебя обращают.       — Зачем им я? — голос предательски дрогнул, дав слом. Кулаки сжались сильнее.       — Ты знаешь слишком много. Это очень опасно для каждого из нас. Вольтури в этом вопросе категоричны и, помимо ранее названных мною вариантов, других исходов не приемлют. Либо с тобой разберётся одна из наших семей, либо они. — Она с грустью мотнула головой, выражая сожаление, — Прости, но из-за тебя наша семья под большой угрозой. Мы не сможем спасти тебя так, как нам всем хотелось бы.       Мы не сможем спасти тебя.       Смерть или обращение. Ничего из этого ни Лукас, ни Элис не считали спасением.       — А Эдвард?       Почему здесь она, а не Эдвард? Его, мать вашу, Эдвард.       — Он хотел придти, я бы даже сказала рвался, но тогда ты бы точно погиб, — поникше прошептала девушка, вспоминая брата. То, как сказались на нем все бегущие одно за другим события было тяжёлым бременем для всей семьи.       — Что ж, значит обращению быть, — заключил Эндрю, прорывая тяжёлую тишину.       — Завтра сюда прибудут несколько членов нашей семьи. Решаться это будет совместно, хотите вы этого или нет. Лукас хоть и не является полноценной частью клана, но он важен для многих его членов и оставлять эту ситуацию так мы отказываемся.       — К сожалению, мисс, мнение вашего клана учитываться не будет. — Эндрю сделал шаг в сторону, впуская в комнату Маргарет. Глаза Элис расширились. Она резко встала, откидывая кресло и... застыла. Алая радужка хозяйки дома сияла, пригвождая Каллен к месту. — У вас и правда невероятная способность. Видеть будущее. И мечта и наказание, я права? Впрочем, не важно. Мне достаточно лет, чтобы научиться справляться с подобным, и уж тем более иметь при себе козыри.       — Двое других вампиров перемещены в специальную комнату, — сообщила Лу из-за спины женщины.       — К ритуалу всё готово?       — Не до конца.       Маргарет цокнула, неудовлетворительно покачивая головой из стороны в сторону.       — Времени нет, будем проводить как есть. Эндрю, милый, проведи Лукаса к девчонке. Питер, будь добр, следи за поместьем. Лу, на тебе наши незваные гости.       — Что ты с ней, блять, сделала? — Элис продолжала стоять неподвижно, напоминая Лукасу статую.       — Мои способности и умения не ограничиваются поставленными другими рамками. Опыт так же на моей стороне. Ох, будь я среднестатистическим вампиром, способности некоторых из Калленов стали бы невероятнейшей проблемой. — Она махнула рукой, разворачиваясь. — Ну да не суть, сейчас у нас есть дела посерьёзнее, нежели пустые разговоры.

***

      К несчастью, на этом потрясения не закончились. Там, в небольшой комнате, которую во всю готовили к проведению непонятных ритуалов, Лукас увидел её. Черт возьми, от всего происходящего ему хотелось плакать.       Грязные красные волосы с отросшими каштановыми корнями, местами порванная сетчатая кофта, через которую проглядывали ободранные в кровь руки, опущенные плечи и страх. Много страха и непонимания — вот, что представляла из себя сейчас Бетани Харт. Сразу же захотелось кинуться к ней, обнять крепко-крепко, вытравить сильную дрожь, охватившую её тонкую, уставшую фигуру.       — Не смей, — отец положил на его плечо тяжёлую руку, пригвождая к месту.       Бетани обернулась, зелень ее глаз отдалась узнаванием, а с губ сорвался вздох облегчения. Страх не ушёл.       — Зачем… — голос сорвался, окрасился противным хрипом, — зачем она здесь?       — Это самая важная часть ритуала. Жертва. Ничего не даётся просто так, Лукас, за всё нужно платить.       — Каллены не платили.       — Они дураки, не следующие Его воле.       — А ты как будто следуешь, — буркнул Лукас, желая вырваться из чужой хватки и рвануть к подруге, слышавшей каждое их слово.       — Конечно.       Сердце в груди ухнуло. Лукас провел языком по пересохшим губам, чувствуя надвигающейся в душе грохот.       — А кого для него отдал ты? — он не ждал ответа, на самом деле, даже спрашивать не особо то и хотел. Слова просто вырвались наружу, не желая тесниться внутри.       Отец поднял глаза к потолку и Лукас мог поклясться, что впервые увидел в них некую осознаность, перемешанную с эмоциями, что обычно остаются у людей после совершения серьезной ошибки, которую больше не исправить.       — Иззи.       —… Тетя Иззи?       — Да.       Изабелла Гулдман.       Блять.       Лукас помнил свою тетю плохо, урывками ярких расплывчатых картинок, где мелькали её черные, как смоль, волосы и задорный голос. Черты лица в голове не задержались, рассыпавшись. Только образ, сохранившийся после нескольких коротких встреч. Всё, что парень о ней знал, так это то, что в шестнадцать она сбежала из дома и единственный, с кем время от времени поддерживала связь, был старший брат, по совместительству горе папаша Лукаса.       Его самого тем временем толкнули к центру помещения, где кровавыми росчерками раскинулся круг. Лукаса поставили в одной его части, Бетани, шатаясь, встала прямо напротив. Парню хотелось протянуть руку, коснуться в выражении поддержки плеча подруги, но отец снова сжал пальцы, заставляя шипеть под нос нечленораздельные ругательства.       — Да отпусти ты, блять, уже, — не выдержал Лукас, пытаясь вырвать плечо из стальной хватки. Ему это позволили, взамен вцепляясь ногтями в шею, пуская по коже кровь.       Только вот это была уже не рука отца. Маленькая, нежная и холодная. Маргарет. Она чуть ли не нежно провела носом у самой ключицы, вызывая в теле дрожь отвращения.       — Ритуал начат, — и вцепилась зубами, прокусывая кожу и запуская по венам яд.

***

      Иконы.       Много икон разной величины окружали Лукаса. Глаза божества смотрели отовсюду — стены, углы, потолок, снизу, сверху, справа и слева, пронизывая взглядом, вбиваясь в тело, как гвозди в гроб. Они сияли кровавыми рубинами в полутьме, отблесками едва горящих свечей смотрели, смотрели, смотрели. Лукас в бреду закрывал лицо, зарываясь носом в сгиб локтя, сдерживая головокружение, дарующее пустым изображениям движения, хаотичность.       Это было невыносимо, хотелось выгнуться всем телом, вцепиться ногтями в дощатый пол, да так, чтоб содрало кожу и оставило в щелках свободный край ногтевой пластины.       В соседней комнате, куда утащили Бетани, он слышал крики, тягостные и мучительные, такие, от которых срывается голос до хрипоты. Ёмкое постукивание — это в судорогах билось её тело о холодный пол. Скрежетание — царапала доски, цеплялась и рвалась. Сквозь собственную боль Лукас различал её мольбы, которые не мог вымолвить сам.       Ритуал? Полнейшее издевательство, живой ад перед медленной смертью. Смертью, которую даже так Уайтхед не хотел.       Он блядски сильно хотел жить и плевать ему было, гнилой этот мир или нет. Просто жить, чувствовать, ощущать и воспринимать.       Дышать.       Стало ужасно трудно дышать, и пальцы впились в горло, желая прорваться в мешающую попасть кислороду заслонку из собственной кожи.       Кто-нибудь, пожалуйста, спасите меня.