Пять минут

      «Пять минут мучений в обмен на целый день покоя».       Слова, сказанные доктором Как-его-там, были последним, что Сергей помнил до очередного провала. Кажется, от него потребовали переключиться.       Выбора не было. Сергей перед этим не спал вот уже трое суток (часов в палате-камере не было, и о смене дня и ночи он узнавал только по окну и по включениям-выключениям света), сдерживая существо внутри себя из последних сил. Существо сдавливало лёгкие, скручивало суставы, сбивало с ног, голова наполнялась болотной тиной, всё тело словно протыкало иглами, и Сергей отчаянно держался за последнюю искру света, пытаясь не провалиться в темноту. Если бы он не сдался – неизвестно, сколько ещё пришлось бы терпеть.       Раньше было проще. Когда были только провалы в памяти – это хотя бы не было больно.       Лишение контроля, забытье, потеря собственного «я» ужасали до дрожи, до боли в скулах, но приносили пускай и временное – но облегчение.       Доктор требовал шоу.       Сергей разжал зубы.       Тело тряхнуло.       А дальше была пустота.       Пять минут казались вечностью.              …Сергей переводил взгляд от белого больничного потолка к зарешеченному окну, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чём-то и вынырнуть из остатков вязкого сна. Из головы словно вынули мозг и набили черепную коробку ватой. Нащупал ткань простыни, облокотился на матрац, приподнялся на койке. Ощутил что-то постороннее в левой руке – катетер (похоже, его поставили, когда Сергей лежал в отключке). Хотелось плакать – но слёз, кажется, не осталось: он выплакал всё, что у него было, ещё в первые недели пребывания здесь.       Из окна сочились сумерки.       «Меня зовут Сергей Разумовский. Мне двадцать восемь лет. Я люблю компьютеры, искусство, сладкую газировку, кеды и…»       И ничего из этого не имело смысла.       Сергей не знал, сколько времени он уже здесь находился, но спустившиеся до плеч волосы (странно, что их не сбрили) свидетельствовали о том, что не менее полугода. В комнате с решётчатой дверью, запираемой снаружи на ключ, была только кровать, стойка для капельницы и раковина с унитазом. В больнице не дозволялось ни чтение, ни письмо, ни даже рисование (бумагу и карандаши, впрочем, иногда давал доктор, требуя изобразить что-либо – обычно или самого Сергея, или существо); единственным развлечением был сон, а когда сна не было – сил на какие бы то ни было мысли не оставалось. Раз в неделю Сергея водили в душ – мыться приходилось под присмотром санитара, пряча себя от контролирующих глаз под струями воды. Грубыми движениями срезали отросшие ногти. Почему-то разрешали самостоятельно бриться, тоже под присмотром – приносили станок и зеркало, правда, после того, как Сергей разбил зеркало и всадил осколок себе в руку, за ним в процессе следили уже двое.       Сергей обратил наконец внимание на передвижной больничный столик, стоящий рядом с койкой. Еда и вода в пластиковой посуде: обед, уже остывший – значит, время близилось к вечеру. Маленький стакан для лекарств. Несколько таблеток, в том числе знакомая оранжевая.       И на этом спасибо. Значит, сегодня получится поспать.       Засыпать самостоятельно он разучился.              Сергей запихнул в себя еду и лекарства, после чего откинулся на койку, глухо ударившись о стену. Потирая ушибленную голову, понял, что волосы давно пора мыть.       Раз в неделю – это чертовски мало.       На ватных ногах добрёл до раковины – три метра ощущались тысячей. Наклонил голову под краном, отрегулировал температуру воды. Намылил волосы, дотронулся мыльными пальцами до глаз.       Может, хотя бы через боль получится проплакаться.       Не помогло.       Смыл, обтёр волосы куцым полотенцем для рук. Вернулся в свой угол, устало повалился на постель. Сухие глаза уставились в потолок.       Через неясное количество времени – уже успело стемнеть – пришла медсестра. Не сказав ни слова, поставила капельницу, увезла столик.              Когда веки стали слипаться, до Сергея донёсся громкий хлопок. Похоже, где-то что-то взорвалось.       «Надеюсь, потолок обрушится, и меня завалит обломками…» – успел он подумать, прежде чем провалился в сон.       Визг сирены и выламывание двери-решётки он уже не слышал.