Лёгкий способ найти кошку, которая гуляет сама по себе

Будь то любая другая страна и любой другой город, Осаму бы решил, что его просто не захотели принимать. Простое объяснение едва не забытому на паспортном контроле чемодану и последовавшей за этим неловкости, сработавшей только с третьего раза карте на билетной кассе, безумному автобусу. Особенно — безумному автобусу. Варшава вроде бы не стояла на гористой местности, но водитель ехал словно по гималайскому серпантину и очень усердно сигналил всем подряд. Но это была Польша, и это была Варшава, и Осаму всё-таки сошёл на правильной остановке — и сразу упал там в объятия. Жёсткие чёрные волосы пощекотали шею и лицо. Суна мазнул губами по его губам, и поцелуй пах кислой капустой пополам с чем-то, что Осаму пока не опознавал. Пока. Будь то другая страна, он бы уже решил, что ничего сверх минимума из путеводителя узнавать не хочет и дружить с ней не собирается, раз она сама такая. Про Польшу он был твёрдо намерен узнать всё вплоть до расположения полок в супермаркетах. Колёсики чемодана прошуршали через трамвайные рельсы. Осаму непонятливо застыл перед автоматом для оплаты. Суна самым естественным на свете жестом бросил туда монетки и оторвал вылезший билет. — Это на сегодня, потом купим длинный, — сказал он. Японская речь звучала очень родной, будто последний островок безусловно понятного среди неизвестного. И одновременно — ужасно не вписывалась в окружавшие их низкие дома, полное отсутствие проводов на улице и надписи на латинице. Половина латинских букв ещё и отрастили себе здесь хвостики. Трамвай едва не пропустили. Жёлтый, глазастый, он подъехал с бесшумной неожиданностью и приветливо распахнул двери. Они с Суной стояли у окна, вместе придерживая чемодан, и говорили. О чём-то расплывчатом, но ужасно интересном. Продолжая непрерывный разговор в двух мессенджерах и трёх соцсетях. Казалось, после долгой разлуки надо сразу говорить о чём-то важном, но у них никогда так не выходило. На лестнице Осаму догнало джетлагом. И есть хотелось; так жалко было упасть спать в свой самый первый польский вечер, не попробовав ни одного пункта из его огромного списка варшавской еды. — Квартира больше моей токийской в два раза, не меньше, — зевнул он, едва вкатив чемодан внутрь. Подсознательно ожидал, что как только поставит его в коридоре — и сразу там невозможно будет развернуться, но на деле они отлично умещались втроём. Осаму, чемодан и смешливо прищурившйися Суна, немедленно потянувшийся ещё раз его поцеловать. Осаму ответил, вцепившись в отвороты Суниной кожанки, но между поцелуями всё равно пробормотал: — Ещё раз, сколько ты за нее платишь? — Не буду говорить, — Суна поцеловал его в щёку, — иначе ты устроишь пикет у токийской мэрии. Может быть, Варшава была не так уж и дурна. Может быть, важнее сейчас были простые вещи — выбор между едой и сном, а не рефлексия о том, насколько приветлив этот город. Может быть, как только Осаму попробует пиро́ги, все сомнения сразу отпадут. — Кошка сбежала, — сказал Суна, когда Осаму умылся и поселил чемодан в спальне. — Опять. Кошка. И вправду, ни разу за прошедшие полчаса не мелькнул пёстрый хвост, не встретились круглые жёлтые глаза. У кошки не было имени — Суна всё время предлагал приехать и назвать её самому, если его это не устраивает. — Ты ей всё-таки не нравишься? — предположил Осаму, и Суна щёлкнул его по носу. — Я не могу не нравиться. — Да ладно? — Осаму приподнял бровь и хмыкнул. — Волейболист с интернет-зависимостью, к которому надо летать на другой конец континента? Который даже не может дать имя кошке за полгода? Действительно. Мне достался мужик столетия. — В самую точку, — подтвердил Суна и поцеловал его ещё раз. Ладно, Осаму и сам бы не стал спорить со своими словами. Слишком хорошо было спустя много месяцев снова целоваться, кусая губы и стукаясь зубами друг о друга. Гладить ладонью шею и зарываться пальцами в ёжик волос на затылке, постепенно переходивший в длинные торчащие пряди. По телу разливалось сладкое предвкушение наконец-то не одинокой ночи; и может быть, он не хотел ни есть, ни спать, а вовсе даже… — Надо идти на улицу поискать кошку, — тихонько сказал Суна и провёл пальцем по подбородку Осаму. Точно, искать кошку. Осаму, конечно же, хотел искать кошку. Но на улице было хорошо — дневной свет самую малость отливал сумеречной серостью, кругом шелестели деревья и ни единой души не было во дворах, кроме них двоих. Удивительная противоположность Токио. Даже в маленьких и уютных жилых районах он оставался мегаполисом высоток и скоростных поездов. Там всё время куда-то спешила куча людей. Мимо прыгнула дворовая кошка, угольно-черная с белым пятном на спине. Она растянулась на спинке скамейки, и Суна погладил её по заготовку. — Об одном жалею, — задумчиво сказал он. — Не могу здесь искать её, как у нас принято. Ну знаешь, опрашивать других котов, чтобы помогли? — Не слушают? — Не поймут, — Суна фыркнул и пожал плечами. — Не знают японского. — А твоя? — Наверное, осваивает потихоньку. Сейчас ты её переучишь на кансайбен. Хитрющая, явно не просто так решившая сбежать именно сегодня кошка мигом окунула Осаму в Варшаву, про которую никогда не пишут в путеводителях и не показывают на ютубе. Маленькие дворы, дома не выше пяти этажей, дети на качелях и степенные старушки с собачками на поводке. — Ты будто знаешь, где искать, — заметил Осаму, стоило Суне уверенно свернуть в очередной проулок. — Скорее знаю, что она не потеряется? В отличие от меня она местная. И её как раз отлично поймут любые кошки-подружки. На открытой террасе хипстерской кофейни большая разношёрстная компания весело играла в настолку, две девушки явно сидели на свидании, и мужчина в строгом костюме сосредоточенно читал книгу с огромным портретом папы римского на обложке. Закатное солнце раскрашивало в тёплый рыжеватый цвет отполированные деревянные столы и такие же деревянные, но куда более грубые ступеньки веранды. Пёстрая кошка в солнечных лучах тоже выглядела почти рыжей. И только Сунины волосы оставались одинаково чёрными что в тени переулков, что на освещённом тротуаре, куда он выбежал, чтобы подхватить её на руки. — Ну и кто так делает? — беззлобно спросил он. — Может, это я ей не нравлюсь? — задумчиво сказал Осаму и наконец-то почесал между ушек кошку, столько раз виданную на фото и видео, столько раз мурчавшую в голосовые сообщения. В ответ она потянулась к нему мордочкой и требовательно мяукнула — мол, ещё чеши, почему ты целую минуту меня не гладишь? — Глупости не говори, — Суна обхватил кошку одной рукой, второй взял за руку Осаму и сплёл их пальцы. — Ладно, я, но ты готовишь еду. Ты нравишься абсолютно всем. — А мне нравишься ты. — Поэтому я точно мужик столетия. Закат плеснулся в самые глаза, и кошка, ещё не подозревавшая, что скоро выучит кансайбен, мяукнула снова. В тон ей проурчал голодный живот. Суна рассмеялся и предложил: — Мы можем купить тебе кебаб через дорогу. Осаму закатил глаза: — Кебабы надо есть в Германии. — В Германию я тебя сегодня не пущу, так что соглашайся на польский. Будь то любая другая страна и любой другой город, Осаму бы так и не почувствовал в самый первый вечер, что он пролетел через половину мира — и оказался дома. Дом был неизведанный, в нём кормили кебабом с фетой в красной шуршащей бумаге, и уличные кошки не говорили с Осаму на одном языке. Но Суна читал ему меню и вывески на улицах, держал за руку и целовал на закате, как в самом клишированном на свете кино про любовь. Но безымянная домашняя кошка пришла ночью спать у Осаму на голове. И в конце концов, ни в какую другую страну и ни в какой другой город он бы не прилетел, уже зная, что безумный автобус всегда можно тихо сквозь зубы обругать курвой.