®“Плач мандолины”

      Заходящее за горизонт солнце как всегда нещадно выжигало глаза напоследок перед тем, как уступить трон на небесном куполе своей снисходительной по яркости сестре. Порт — как всегда по вечерам — был наполнен запахами и звуками. Режущие уши визгливые крики чаек разбавляли гудящие теплоходы, что отплывали от причалов и отправлялись в своё далекое путешествие. В спертом воздухе витал душный запах вспоротой и слегка лежалой рыбы.              Бернадетт Шервуд как обычно гуляла по пирсу, наблюдая за маячившими на горизонте лодками. Трудно представить, что ещё год назад она даже и не знала, что за невообразимо далёкими милями от столицы кипела жизнь. Простая, людская. Без всех этих званых ужинов, банкетов с курящими трубку мира разодетыми посетителями и оркестровой музыкой.              Не сказать, что она не скучала по тем временам. Её всё ещё обижало, что сама Бернадетт Шервуд, правнучка великого королевского ювелира Англии, сейчас не могла позволить себе даже простой серебряный браслет. Отец, олух несусветный, будучи человеком азартным и больным до посиделок в казино, проиграл всё состояние и дом вместе с ним. Слава Богам, что остались некие сбережения и семья смогла купить квартирку в рыбацком городке-порту.              Теперь Берта в свои семнадцать должна была работать в баре ближе к центру города за любую плату. Но её успели полюбить там и жалованье она получала соответствующее, которого — хоть что-то! — хватало на еду, одежду и немного — на погулять и отдохнуть, как полагалось юницам вроде неё.              Но сетовать на жизнь ей не приходилось ни в коем разе — когда всё устраивало, грех жаловаться. Ей нравились люди: простые и эмоциональные, без всех этих светских филиграней. Всё, что было в её прошлой жизни она называла ничем иным, как дешёвый — как иронично, учитывая толстые кошельки прошлых людей — фарс с излишним маскарадом на более чем одну маску. Здесь, в Ньюкасле, всё было проще: если тебе не рады, то тебя прогоняли, а не фальшиво улыбались, ядовито-тихо брызжа слюной в спину. И если тебя тут любили, то вели себя подобающе.              Она любила порт. Любила гулять по причалу, подставляя румяные щёки под рассеивающиеся лучи солнца, и слушать гомон рабочих и моряков, сливающийся с криками чаек и аистов. А после, когда огромная рыжая блямба скрывалась за тонкой нитью горизонта и в унисон с морскими волнами завывал холодный западный ветер, Берта, тихо стуча каблуком коричневых оксфордов о доски, шла в так полюбившееся ей прибрежное кафе.              Люстры с молочно-белыми абажурами освещали столики со скатертями приятным желтовато-оранжевым светом. В углу, в паре метрах от входа, сидел престарелый мужчина с неухоженной косматой бородой в рваной одежде и играл упоительно-успокаивающую мелодию на мандолине. Она впервые видела его. Молодой официант — новенький, подметила Бернадетт, — пролетев мимо девушки, поднёс музыканту чашку горячего чая, на что тот благодарно кивнул, взглядом указав на лежащие около кружки монеты. Парень со всей тактичностью выставил ладонь вперёд и закивал головой, явно показывая, что брать центы он не станет. Мужчина поднял свои серые глаза и с изумлением взглянул на парня, годившегося ему во внуки даже, а затем его взгляд по-отцовски подобрел и тонкие бледные губы тронула теплая улыбка.              Берта, наблюдая за этой благодушной картиной, повесила свой тренч на вешалку у двери и прошла к своему любимому месту: первый столик слева. Как раз через один к музыканту. Официант отошёл от клиента и поприветствовал девушку, отвесив короткий поклон. Берта оценивающе оглядела молодого человека: он не похож на того, у кого лишний грош в кармане всегда найдётся, но почему не взял плату?              — Приветствую, мисс. Чего изволите?              Она приветственно кивнула:              — Ответа на последующий вопрос, — парень удивлённо вскинул косматые тёмные брови, — почему не взяли с него денег? — Берта одним лишь взглядом указала на спокойно дёргающего струны старика. Официант повернулся, вновь глянув на мужчину, и преспокойно ответил:              — Я знаю его историю.              Бернадетт недоумевающе посмотрела на улыбнувшегося юнца.        — Что за история?              — Ещё что-то, мисс… мисс?              — Шервуд. Берта Шервуд. Да, чёрный чай с молоком, пожалуйста, за вон тот столик, — скрестив пальцы, она вперилась взглядом в стол в углу.              Затем невозмутимо отвернулась к окну после ухода официанта, чтобы посмотреть на затянувшееся синевой небо, перед тем как пересесть туда, куда намеревалась.              Разговор со стариком не обещал быть длинным. Сама Берта бы никогда не рассказала первому встречному о своей жизни. Вместе с тем она знала такую поистине простую вещь: к людям в доверие втираться ей никогда не составляло кропотливого труда. Может, то было виновато смазливое кукольно-детское личико, тоненький тихий голос или, что более вероятно, ювелирное (не зря же родилась в этой семье) умение находить подход к людям и готовность помочь.              Когда Бернадетт подошла ближе, старик раскрыл серые глаза, покрытые белесой пеленой, и удивлённо оглядел девушку, а затем и полупустое кафе. Она кивнула, подтверждая его догадки о том, что намеренно шла именно к нему.              — Я Вас раньше не видела здесь, — начала Берта, оглядывая музыкальный инструмент.              Он отличался от тех, которых она видела в своей жизни. Коричневая, даже слегка карамельная мандолина блестела в старческих тощих руках. Вместо привычного одного круглого голосника под струнами было два, расположившихся по бокам и вырезанных в форме очень растянутой буквы «S». А на месте привычного отверстия красовалась золотистая аббревиатура, написанная кропотливо-красивым шрифтом: «DM».              — Нравится? — словно горделиво спросил старик, перестав перебирать пальцами струны и повернув инструмент для лучшего обзора.              — Очень, — с неприкрытым восхищением ответила девушка. И ни разу не соврала, ведь мандолина и вправду уникальная.              — Дилан Максвелл, — представился старик. — Можно просто Дилан. Точнее, не можно, а просто Дилан.              — Бернадетт. Просто Берта.              — Очень приятно, мисс, — Дилан с кивком приподнял чашку «за знакомство» и отпил чай.              Шервуд успела перебрать несколько вариантов, как узнать у мистера Максвелла причину того, почему парень не стал брать денег со старика. И чтобы не сидеть в полнейшем безмолвии, она тихо сказала, ничуть не польстив:              — Красиво играете.              К счастью, такие люди отличались от других тем, что с ними проще поговорить. Они не станут лгать, расскажут что-то интересное. Такое житейское и простое, от чего потеплеет на душе (ну или похолодает, тут прогадать проще простого). Не эти сказки о приключениях в неземных мирах и похождениях по балам в разных странах. Совсем иное.              — Это моё единственное занятие… — грустно хмыкнул старик, опустив взгляд в чай, — …теперь, — затем посмотрел на Берту и улыбнулся. Постарался, по крайней мере. — Есть когда улучшать умения.              — А как же другое? Работа, дом, семья? — сведя брови к переносице, непонимающе вопросила Бернадетт.              — А нету ничего больше. Ни работы, ни дома, ни семьи. Бедняк я. Старик, какой есть, — словно смирившись пожал плечами.              Берта, конечно, видела, что он не из тех, кто мог бы обеспечить себе хорошую жизнь. И она не могла судить его, не зная истории. Что-то произошло в его жизни, что-то плохое, понимала девушка. Мандолина-то не из простых и дешёвых, да и имя совпадает с инициалами на деке. Хотя он мог и придумать псевдоним, чтобы не было вопросов, откуда и как.              И мистер Максвелл рассказал, как на духу…              

***

      Всю жизнь Дилан работал в порту, в родном Ньюкасле: ловили с отцом рыбу, и он, будучи мальцом, продавал её на рынке, по юношеству ремонтировал лодки и корабли — отец научил, а его — его отец.              Семейное это у них — море любить. И отец, и дед, и прадед со всей страстью относились к большим водам. И жена у Дилана была тем ещё заядлым рыболовом. В общем, на роду ему судьбой-плутовкой написано было морским дьяволом становиться.              Как подрос, стал заменять отца в плаваниях, грузы перевозить стал. И после скорой смерти своего родственника-учителя не бросил дело. Продолжил работать, ну и всё в гору-в гору, да потихоньку открыл с товарищами фирму по перевозке грузов. Лодки и корабли были, могли себе позволить. Работали десяток лет вместе, семьями дружили. Потом попросили их команду перевезти какой-то ценный груз. Ящики строго-настрого запретили вскрывать, хоть и знали, что для всякого моряка осмотр груза — табу. Обещали чуть ли не золотые горы, только бы доставить в целости-сохранности.              Сказано чётко — сделано точно. И золотые горы тоже были, но не Дилану. Дьявольским тот груз оказался, роковым. И расплачиваться за него пришлось не только заказчику, увы, а одному из нескольких звену в цепи. Дилану Максвеллу и его семье.              Может, всё могло бы быть иначе, но случилось так, как случилось. Те самые верные своему делу, но не товарищеским чувствам друзья, выперли к чертям самого целеустремленного. Того, кто тянул всех вверх на своих плечах. Дилан остался без работы. И почему-то всё и все обернулись против него: куда ему ни пойти в поисках хотя бы цента на прокорм маленькой дочки и сына, его гнали взашей подальше.              Ища наживы, но так и не увенчивая дело успехом, он влез в долги. Брал деньги — они вскорости кончались, а кошелёк оказывался покрыт толстым слоем пыли в Богом забытой кладовой своего фамильного дома. Он брал больше, чтобы отдать прошлые и немного взять на жизнь. Всё это копилось как мусор на свалке и пришёл момент, когда возвращать нужно было очень огромную сумму. А Дилан не мог…              И расплатился.              В одну из беспокойных штормовых ночей, когда волны били о причалы донельзя громко, снося деревянные постройки, а ветер ломал мачты на парусных судах, в дом ворвались кредиторы. Огромные мужчины в масках без лишних слов, как даже акулы в морях не делали, перерезали и детей, и жену прямо на глазах Дилана под его истошные крики: «меня, не их».              И он всю жизнь винил и будет винить в их смерти себя. А ещё он хотел отказаться от имени, чтобы не позорить своих родителей, чтобы не очернять их фамилию.              После убийства семьи Дилан лишился и дома. Вместе со всем, что было внутри. Так позорно, низко и грешно.              Единственное, что удалось тогда в отчаянии вырвать из сарая — фамильная мандолина с напоминанием о традиции первого мальчика семьи называть на «Д». Она по праву должна была перейти сыну Дилана — Дереку. Но ребенок был убит. И Дилан знал — это его рук дело, и винить тут кого-то, кроме себя — несправедливо. Даже несмотря на всю ту палаческую ситуацию с таинственным фатальным грузом.              Тогда он начал играть. Это единственное, что ему оставалось делать в этой жизни. И нет, он не боялся сделать что-то с собой: прыгнуть в пучину прямо к акулам, повеситься где-нибудь на заброшенной ферме или перерезать себе лезвием глотку. Это было бы слишком лёгким путём для него и слишком неправильным. Он заслужил эти страдания, а значит ему вечно носить этот ярем вины за всю свою жизнь до её конца. А может и после смерти, во время мучительного вечного сгорания в котле, этот хомут так и останется камнем на шее.              Дилан играл в любое время и везде, где ему приходило это в голову: на площади, перроне, причале, в кварталах и у домов. Но люди гнали его взашей вон и подальше, чтобы не мешал и не шумел. Те люди, кому он стремился помочь в тёмный час нужды когда-то, будучи отчасти богатым предпринимателем. Те люди ладно бы не помогали старику, но они умудрялись ещё и больно-обидно оскорбить. Радовало лишь, в глаза, ведь когда он уходил, то о нём враз и мгновенно забывали, будто и не существовало такого.              Единственное спокойное его грешной душе место было у старого маяка за холмом.              Под звуки шумящих волн, дерущихся со скалами, и гудки мимопроходящих пароходов, Дилан тихо придумывал мелодии своих грустных, словно отпевающих песен, никому не мешая и никого не тревожа.       

***

             Её представления о хороших людях в Ньюкасле и плохих в Лондоне рассеялись как поутру туман. Ведь лишь тот официант, тихомолком поднёсший в самой середине истории заказанный чай с молоком, заслуживает уважения. И все такие же не мелочные широкодушные люди.              Бернадетт слушала долгий рассказ старика и не понимала, жертва ли он или виновник. Всегда говорила, что мы все писатели своих историй, но не верила, что может человек, настолько любивший жизнь, взять и переписать свой счастливый финал на трагичную концовку.              — Но почему вы мне всё это рассказали? — спросила Берта, едва сдерживая слёзы от этой сметившей её истории.              — Моя песня почти спета. И она затеряется в океане таких же песен и од о таких неудачниках, как я.              Она хотела возразить, но ведь и правда — он неудачник. Не по собственной воле, он старался выбраться из того, во что попал. У него просто не получилось. Ему просто не помогли.              — Моё время пришло, Бернадетт. Море всё знает, а я всё слышу, — старик захрипел и поднёс ко рту сжатый кулак, чтобы прокашляться.              Удивительно, но девушка только сейчас с испугом осознала — он болен. Какая-то трагедия её сегодня преследовала по пятам, как только она зашла в это чёртово кафе.              Глаза мистера Максвелла опустились на единственную ценную вещь, что у него осталась. Он сжал рукой гриф и выдохнул то ли с облегчением, то ли с сожалением:              — Этот инструмент привык писать хорошие и весёлые песни… Пообещай, что обеспечишь ему только такую работу.              Берта застопорилась и округлила свои покрасневшие глаза, когда до неё дошло.              — Нет-нет! Что вы, — закивала головой, слишком быстро махая руками, — я не могу.              — Можешь, — тёплая улыбка коснулась его тонких губ, когда он встал из-за стола. — Ты первая за все эти годы подошла и сама заговорила со мной, совсем не зная моей истории и меня в том числе.              Старик по-отечески положил руку на хрупкое плечо Берты и заглянул ей в глаза. Так, что она не смогла оторвать взгляд — буквально видела всю ту боль в них, которую пережил этот человек.              — Ты достойна этого инструмента больше моего, поверь.              Такого ей никто не говорил. Её ценили за красивое лицо, за глубокий ум и поставленную речь, но никто никогда не говорил о красоте её души. И она впервые увидела искалеченную душу, которая хотела увидеть свет в людях и искала этого очень долго.              Берта взяла в руки мандолину и внутри потеплело. Так аккуратно и быстро, ведь старик стал ненадолго счастливым.              Он ушёл. Оставив всё, что у него было, совершенно незнакомой девушке. А она ведь просто проявила капельку внимания к бедному, избитому жизнью старику.              И всё же не понимала, как можно было верить в добро после всего того зла, которое ему причинили люди. Но одну вещь Шервуд выловила точно: люди любят статус, а не человека.              Из-за барной стойки послышался сожалеющий голос парня-официанта:              — Море внешне безжизненно, но оно полно чудовищной жизни, которую не дано постичь, пока не пойдёшь на дно.