Самый звонкий крик

      Стены замка почти не отражали ее голос. Много мебели и ковров, словно специально развешанных повсюду, чтобы в них терялись шаги и умолкали голоса. Все яркое и броское. Бархат на дорогих и никому не нужных креслах был вышит золотыми нитями. Повсюду висели гобелены, которые восхваляли местного хозяина — последнего человека из ее списка. Все убранство замка словно было создано для тошноты в горле. Она не любила так.       Она пела, не слыша своего голоса, и старалась не открывать глаз, лишь из-под опущенных век смотрела на восхищенные лица слушателей. Точнее, на одно из них, все остальные сегодня не были достойны ее внимания. И не будут. Это последний в списке, значит, последнее выступление.       Что дальше? Женщина не знала ответа. Да и нужен ли он сейчас?       Закончив одну из песен, она молча замерла, опустив голову. Флейтист, единственный спутник на выступлениях, такой же мрачный и нелюдимый, замолк через пару мгновений, окончив мелодию. Хозяин безвкусно обставленного замка и его гости разразились аплодисментами.       Которые женщина тоже не любила. Слишком много шума, ненужного и никчемного, как и большинство из присутствующих. Хотелось закрыть глаза и уши и просто оказаться у себя дома. Там, где давно нет семьи, друзей и шумных праздников. Где даже немногочисленные слуги привыкли ходить тихо и незаметно, словно растворяясь в тенях при ее приближении. Туда где тишина дает покой и бьет по ушам хуже крика.       Женщина постояла некоторое время, молча борясь с желанием просто уйти. Идти по этим аляпистым коридорам до самого входа и дальше. Пройти через сад к тяжелым вычурным воротам, потом за ними по тропе домой…       Дом. Это слово вызывало желание улыбнуться, чего она не делала уже очень много лет. С тех пор, как ее родной замок изменился. Ее уголок счастья, что благодаря чужой зависти превратился в мрачный, заросший диким виноградом, кусок безмолвного камня. Темные коридоры по ее приказу освещались лишь наполовину, все гобелены были убраны, изысканные люстры сняты, кресла проданы…       Но она все равно любила пустоту и прохладу замка. Любила петь в пустом зале, слушая как голос отражается от стен, словно сам замок подпевает ее печали. Да… Она любила его и ненавидела. Часами наслаждалась прогулками по неухоженному саду и металась в кошмарах в этом месте, где стены не пели. Где они кричали ей о боли и одиночестве. Где черная бумага с золотыми именами и титулами истекала кровью.       — Прекрасная!       От этого грубо ворвавшегося в ее сознание голоса певица вздрогнула и молча взглянула на хозяина замка. Конечно, он тоже был одет под стать своему «величию». Весь в темно-красном бархате, который так не подходил для уличной грязи, он, кажется, сам сиял от собственной важности.       Женщина молча и немигающе смотрела на него, словно не умела говорить. Впрочем, возможно, наоборот: говорила много, но только глазами.       Вивьент Дарко еще раз лучезарно улыбнулся ей и поклонился.       — Прекрасная. Вас именно так и называют все, кто когда-либо видел. Прекрасная женщина, чей голос превзошел все слухи и недостоин даже самых изысканных похвал… — Его лесть потонула и растворилась в глубине ее души, не оставив там и следа. — …восхитительный цветок с нежным голосом, так я могу узнать ваше имя?       Гости словно замерли, глядя на женщину в центре огромного зала. Никто не знал ни ее имени, ни ее прошлого, но всем было известно, что она никогда не говорила о себе и появлялась только в тех домах, которые выбирала сама. Никакие деньги и власть не могли заставить прозванную Прекрасной петь в том доме, в котором она не хотела.       …ничего не могло — кроме золотых имен на черной бумаге, что лежала в ее доме.       На самом деле она не любила петь по принуждению, но занималась этим уже семь лет. По приказу черной бумаги. Но это последнее имя… Скоро все закончится, и, быть может, она получит свое право на тишину без крика.       Вместо ответа она коротко и отрицательно покачала головой.       Вивьент Дарко, последний из списка, едва скрывая раздражение, сел в свое богатое кресло. Она знала, что он думает — слишком хорошо умела читать по глазам. Он не привык к отказам, и тем более от женщин. Но ее выступление обошлось ему во множество золотых и уж точно он не будет на нее давить. По крайней мере, при всех. Ее выступления никогда не длились долго, а вот после него… Мужчина ухмыльнулся, подтверждая ее мысли. Она почти могла прочитать его мысли: «так ли она мрачна и несговорчива в постели, как выглядит». Пока же он повелительно махнул рукой.       — Тогда пойте дальше, Прекрасная. Ваше время еще не вышло.       И она снова запела. Пела о героях и подвигах. Пела о морях и песках. Пела о любви и горе.       Не пела только об одном. Берегла самую важную песню для конца выступления. Эту, самую ценную, она исполнит Вивьенту. Очень искренне и почти с удовольствием.       Время неумолимо шло к полуночи, но гости все равно не расходились, наслаждаясь мрачным обаянием певицы. Ее голос словно завораживал и утягивал в темные глубины мира, о которых пелось. Но вот наконец время вышло. Осталась лишь одна песня.       Женщина перевела дыхание и впервые за все время сама обратилась к хозяину:       — Эту, последнюю, песню я посвящаю вам, Вивьент Дарко.       Гости, уже изрядно набравшиеся вина и эля, загудели шумно и одобряюще. Хозяин дома резко поднял руку вверх, призывая к тишине.       — Если вы будете шуметь, я ничего не услышу. Замолчите все!       Тишина воцарилась быстро: никто и никогда не осмеливался спорить с ним.       Она запела, глядя прямо на него, стараясь поймать взгляд, впитывая выражение лица… Пела о его жизни, которая сейчас лежала перед ней как на ладони, сплетаясь в слова. Пела без флейты. Пела одна и для него. Воспевала грехи Вивьента Дарко, его грязь и пороки. Вкрадчивым припевом говорила о смерти. Его и для него.       Никто из списка ни разу не осмелился прервать Последнюю Песню. Она не знала, как это происходит, — так просто было. И сейчас все сидели, как и все люди до них: замерли и молча впитывали всю грязь, которую она воспевала.       Но как только она замолчала, Вивьент тут же вскочил с кресла и почти закричал:       — Вон отсюда! Убирайся из моего дома!       Она уходила, подгоняемая его криками, а внутри нее царило мрачное спокойствие. Вивьент Дарко, последний из списка, не встретит больше рассвет, а окружающие никогда не вспомнят слова, что пелись в последней песне. А сейчас ей пора домой. Туда, где призраки прошлого все еще ждут.       

***

      Замок встретил ее тишиной у ворот, которые когда-то были прекрасны, а сейчас проржавели и покрылись вьюном.       Она неторопливо шла по неухоженной тропинке, где меж красивых раньше плит сейчас проступал сорняк. Она сама привела его в запустение, решив ничего не трогать после того, как однажды вся ее семья была убита. Это своего рода дань их памяти. А потом на ее столе появился список… И пока не окончится волшебный, данный ей неведомой силой список, замок будет спать мрачным, тяжелым и полным кошмаров сном. Как и она сама. Оба будут пить до краев полный бокал тишины.       Старый слуга молча открыл дверь при ее приближении и исчез в полумраке коридоров. Хозяйка замка прошла в свою спальню, вспоминая, что когда-то на стенах коридора висели портреты семьи. Смотрели, едва заметно улыбаясь, и, наверное, думали о чем-то своем. Мама всегда говорила, что те, кто умер, никогда не бросают живых в беде. Может быть, это она дала ей этот список?       Женщина подошла к столу.       Черный лист бумаги с единственным именем, которое постепенно гасло, лежал на том же месте, где она его и оставила. Никто не осмеливался трогать его. Или, может, никто его и не видел, кроме нее? Женщина задумчиво провела по угасающим буквам пальцем. И в голове сам собой всплыл вопрос уже умершего Вивьента Дарко: «Могу я узнать ваше имя?»       Узнать ее имя не мог никто, потому что она сама давно его забыла. Наверное, сразу после смерти близких, когда закрыла свои двери и погасила огни. Она не могла вспомнить его… Да и важно ли это? Самое важное сейчас почти растаяло на бумаге, а новых букв не появлялось. Словно список умирал, как и все, кто слушал ее Последнюю Песню.       Это почти радовало: совсем скоро она узнает, что же будет дальше. Может, наконец ее простят и даруют покой? Она же заслужила его… Хоть никогда и не была примерной дочерью и любящей сестрой. Никогда не была верной женой.       Она смотрела, как последние тонкие линии угасают и бумага становится просто черной.       Она не помнила своего имени, но помнила все свои грехи, о которых стены замка кричали тишиной ей в уши, а черный список все выписывал и выписывал имена таких же грешников, как и она когда-то.       Женщина села за стол и долго смотрела на лист, который теперь был совершенно пуст. Что будет дальше? Ей разрешат уйти с миром — или не примут обратно в семью, и она останется одна здесь на века? Как прислуга, половину которой она никогда не видела при жизни.       Лист молчал. Стены тоже. Замок продолжал спать.       Женщина смотрела на лист, не отрывая взгляд, пока не увидела, как там проявляется еще одно имя. Ее имя. Сесилия Ванэску.       Впервые за много лет она улыбнулась.       Ее простили. Наконец-то простили и больше не будет пыток тишиной. Больше не будет снов о той ночи, когда она привела любовника с его друзьями в дом, чтобы побыстрее стать вдовой нелюбимого мужа. Ей казалось, так она станет счастливой. Но их заметили, а ее сердце пронзил клинок мужа.       Она помнила даже не боль, а лишь бесконечное удивление. И потом тишину. Отвратительно громкую тишину — и список на столе, который включал в себя всех, кого она привела тогда. Кроме нее. Словно умершие в ту ночь родные просто не хотели ее видеть рядом с собой и оставили тут.       Женщина смотрела, как медленно тает на бумаге ее имя. Смотрела с улыбкой — впервые за много лет.       «Никто никогда не знал ее имени, потому что оно было похоронено в сожженном пожаром доме, и его так никогда и не обнаружили».       Имя медленно исчезало, ей даже не пришлось больше петь. Сесилия просто положила голову на стол и с улыбкой прикрыла глаза.       Наконец-то она заслужила тишину.