Часть 1
16 октября 2021 г., 04:26
Примечания:
простите...
Порой в наших жизнях бывают такие ситуации, повлиять на которые мы не можем вообще никаким образом, но которые так сильно связаны с нами и нашим ощущением всего мира, будто красные тонкие нити судьбы, переплетенные между собой у двух людей, что мы выпадаем из реальности, и начинает казаться, что всякое «прежде» никогда не сможет повториться во всяком «текущем». По крайней мере в том виде, в котором нам очень хотелось бы.
***
В Сеуле уже за полночь. За окном моросил осенний дождь, жесткими холодными каплями с громким стуком отбиваясь о крыши домов в округе. Фонари оранжевыми пятнами расплывались где-то вдали к горизонту, а красные и желтые огни от фар проезжающих машин, не переставая, сменялись темнотой засыпающего города. Воздух был приятно освежающим и сырым, что не могло не пробирать до костей, вызывая на коже тысячи мурашек. Пахло уже пожухлой листвой, которая за сегодняшний день успела частично опасть с деревьев на аллее и в палисаднике дома Хёнджина. Погода сегодняшнего дня так горячо любимой кожаной куртки Хвана была совершенно неподходящей, но и это не остановило его от того, чтобы выбрать для прогулки именно этот элемент верхней одежды. На то, разумеется, была своя причина.***
— Тебе так идут кожанки, Джинни. Выглядишь очень эстетично и по-осеннему. Мне так сильно нравится, — теплая улыбка Ликса, кажется, тогда осветлила всю округу, и Хенджин невольно улыбнулся ему в ответ. — Да ты преувеличиваешь, — начал отнекиваться старший. — Я просто ношу то, что мне по душе. У художников свой стиль. — Поэтому я тебя и люблю, — без стеснения выпалил Феликс. — Ты всегда стараешься быть самим собой, не зависишь от других. Я невероятно рад, что знаком с таким чудесным человеком, как ты, Джинни. — Любишь? — Хван внезапно остановился посреди дороги и вопросительно окинул взглядом младшего. Это был первый раз, когда он произнес подобные слова вслух, ибо, как правило, они обходились жестами, взглядами и действиями. — Люблю. — Абсолютно уверенно и без замедлений ответил Феликс и вновь улыбнулся, быстро моргая и слегка склонив голову на бок. Тогда внутри как будто всё перевернулось. В животе хена разлилось ощущение чего-то приятного и тягучего, будто раскаленная карамель прошлась по его венам во всем теле, медленно застывая в области сердца. На улице было прохладно, но несмотря на это он ощущал жар после услышанных слов, которые, как ему казалось, в принципе не будут никогда ему адресованы из этих уст. Руки его начали немного дрожать, и он сжал ключи от квартиры, что были в кармане куртки, еще сильнее, от чего те впились зубьями в кожу, оставляя болезненные ощущения после себя, возвращая Хёнджина в реальность. Он шумно выдохнул, чем озадачил Ликса, всё это время по-ребячески наблюдающего за его действиями. Время начало замедляться, секунды вдруг стали похожи на часы. Хван неосознанно начал сжимать края куртки и теребить замок, будто раздумывая, что сейчас нужно сделать, чтобы это было правильно и не принесло никаких плохих последствий за собой. Он понимал, что нужно что-то ответить вот прямо сейчас, потому что молчание между ними, судя по ощущениям, затянулось уже на несколько минут. Только вот… Феликс нравился ему довольно давно, еще, наверное, с того момента, как их познакомил Чан в художественном классе, который Ликс благополучно забросил спустя некоторое время. Рисовать у него получалось из рук вон плохо, но уходить оттуда ему не хотелось, потому что, ну, как минимум, этим он расстроил бы родителей, которые записывали его на тысячу кружков разных направленностей, лишь бы их сын умел всего много и хорошо. Да и в целом, круг общения в художке Ликса устраивал более чем, а так как прощаться с друзьями ему хотелось меньше всего, это и была его основная причина присутствия, ведь уйди он с классов рисования, времени на общение у него совершенно бы не оставалось в связи с перегруженностью разносторонними мероприятиями. Хёнджин, как самый настоящий друг, всегда помогал Ли с домашкой по академическому рисунку, хоть и сам терпеть его не мог. Да и домашку по алгебре и корейскому (так уж вышло, что они и там были в общем классе) они тоже при возможности делали всегда вместе дома у Хвана, потому что младшему нужна была практика в произношении звуков, которые со звуками в английском почти не совпадали, чем вызывали некоторые трудности. В один из таких дней, когда Джинни учил младшего очередному звуку, который совсем не поддавался Феликсу и вызывал уж очень много недовольства со стороны последнего, Хёнджин, долго наблюдая за неудачными попытками, невольно рассмеялся. — По-твоему, это смешно? — С обидой в голосе проскулил Ли, небольно ударив старшего в плечо кулаком. — Разве что совсем немного, — не переставая улыбаться проговорил Хван. — Твоя проблема в том, что ты делаешь одну и ту же ошибку, когда пытаешься произнести этот звук. Смотри на мои губы и повторяй медленно в точности за мной. Феликс замер. Хёнджин посмотрел на него и пальцами указал наблюдать за движениями его губ. А губы у него были чертовски привлекательные: пухлые, розовые, такие аккуратные, будто нарисованные. Он как завороженный наблюдал за каждым движением, не отрывая взгляда от них. Ликсу казалось, что старший был картиной, сидящей напротив него, настолько он выглядел неестественно красиво. — А теперь повтори за мной, так же смотря на мои губы, — прошептал Хван, наклонившись к нему ближе и заглянув прямо в карие глаза. Зрачки младшего были запредельно расширены от удивления, восхищения и наслаждения моментом одновременно. Было ощущение, что он застыл и не дышал вовсе, тогда как раскаленное дыхание хена наоборот опаляло его лицо, заставляя невольно податься вперед, сокращая между ними дистанцию до минимума. Они поцеловались. Сначала очень аккуратно, нежно, едва касаясь губ друг друга. Феликс снова подался вперед, углубив поцелуй и несильно прикусив нижнюю губу Хёнджина, на что тот тихо простонал и, переняв инициативу в свои руки, взял младшего за плечи, постепенно опустив на пол, продолжая напористо целовать в ответ. Их поцелуй был очень долгий, влажный и чертовски горячий, настолько, что начинали гореть легкие от недостатка кислорода в них, но несмотря на вызванную отсутствием необходимого воздуха боль в грудной клетке, отрываться друг от друга тогда им обоим не хотелось совершенно. Как и уделять свое время домашней работе по корейскому.***
— Что-то не так? — Поинтересовался Фел и, протянув руку, дернул Хенджина за рукав кожанки, вырывая того из очень уж затянувшихся размышлений. — Я тоже люблю тебя, Феликс, — наконец выдал хен полушепотом и, подойдя ближе к парню, аккуратно обнял его за плечи, зарываясь носом в светлые мягкие волосы.***
Он до сих пор ощущает кончиками своих пальцев его холодное бездыханное тело, его пустые закатанные глаза и открытый рот, из которого стекала дорожка слюны. Ему кажется, что оправиться от увиденного он уже никогда не сможет, и образ мертвого любимого человека навсегда отпечатается на стенках его памяти и будет всплывать в разные моменты, не давая спокойно жить. — Пожалуйста, Феликс, поговори со мной. Пожалуйста, очнись. Малыш, ты нужен мне, — Хван не мог контролировать свои слезы, которые солеными дорожками стекали по его щекам, болезненными ощущениями отдаваясь на потрескавшейся от сухости коже лица. Он держал Ликса за руку, крепко сжимая ее, будто надеясь вернуть в него жизнь через это прикосновение. Сидя на коленях на холодном кафеле, Хван мягко обнимал тело младшего, громко рыдая и умоляя вернуться к нему, но, увы, Феликс уже давно его не слышал и не мог ответить на жалобные всхлипы своего хена. Хёнджин не хотел его отпускать, не мог принять произошедшее, просто не желал верить в то, что все закончилось вот так. Крепко сжимая его хрупкую ладошку, которая, казалось, уже могла треснуть от столь сильных рук Хвана, он не переставал целовать Ликса в холодный лоб и мягкие щечки; он целовал каждую веснушку, россыпью шоколадных крошек разбросанную по лицу младшего, целовал сомкнутые веки и ресницы, пальцами другой руки проводя по сухим губам Феликса. Так и закончилось всё то хорошее, что было когда-то между ними. Страдая от затяжной депрессии, из которой Хёнджин старательно пытался вытащить своего возлюбленного всеми силами, Ли не смог справиться с гложащим чувством вины за свои эмоции, свои поступки, да и в целом, как он часто выражался, за свое никчемное существование. Поэтому принял в одиночку решение просто уйти, никому больше не доставляя неудобств своим присутствием в их жизнях. Конечно, по Хвану ударило это не просто сильно. Смерть Феликса оставила после себя привкус горечи во рту от всех не сказанных слов любви, вырвала сердце с корнем, раскрошив его в пыль, сломав его ребра и оставив в полном одиночестве истекать сочащейся изо всех ран кровью его покалеченное, вдребезги разбитое тело. Хотелось вырвать свой язык, но при этом кричать так громко, чтобы его боль могли слышать все остальные. Хотелось ломать и рвать каждый его нарисованный вместе с ним холст, но при этом хотелось, чтобы эти воспоминания навсегда сохранились и были рядом с ним. Вокруг было так шумно от переполняющих эмоций, но в то же время было запредельно тихо без звонкого, так полюбившегося смеха, без очередных ударов о мольберт или стол рукой и болезненных всхлипов от образовавшихся после ушибов синяков. Хотелось забиться в самый темный угол и не вылезать больше из него никогда, потому что не было смысла больше жить после того, как родной человек ушел из его жизни, потому что осознавал, что он больше никогда не вернется.***
С момента смерти Феликса прошло два года. Сегодня была годовщина, и Хван решил «отметить» так называемое событие долгой прогулкой по их любимым местам в том же самом виде, как когда они признались друг другу в любви. Он делал это второй год, независимо от погоды, закрывая свой гештальт в надежде, что хотя бы от этих действий Феликс простит его, что он не смог помочь, что не был рядом, когда был чертовски нужен. Хёнджин зашел к себе в дом, скинув мокрую кожаную куртку на спинку стула в коридоре. Сейчас ему хотелось только рисовать, чтобы разгрузить свои мысли, и поговорить с Сынмином о наболевшем. Он и его бывший одногруппник Сынмин стали парой всего полгода назад, но Хван никак не мог привыкнуть к тому, что они часто не видятся из-за постоянных командировок парня в другие города по работе, и хену хотелось, чтобы сейчас желанный голос подбодрил его и отвлек от накативших девятым валом тяжелых для сердца воспоминаний и следующей за ними апатии. — У тебя что-то срочное? Я сейчас занят. — Торопливо проговорил Минни, отвечая на видеозвонок. Его голос был слишком резким, не таким, как обычно привык его слышать Хёнджин. Он слегка напрягся, но не подал вида, крутя в руках точилку и ластик. — На самом деле не особо срочное, но мне хотелось тебя видеть. Я соскучился, — Хван мягко улыбнулся в камеру и посмотрел на парня. — Замри, пожалуйста, я сделаю твой набросок, чтобы потом тебя нарисовать, — воодушевленно промурлыкал он, начиркав на пустом листе несколько линий, обозначив тем самым лицо и положение глаз, носа и рта парня. — Рисовать меня? Ты же ужасно рисуешь, Хёнджин, — скептически хохотнул Сынмин и снова продолжил что-то писать у себя в телефоне. — Что? — Хвана будто окатили ледяной водой, он невольно вздрогнул от слов близкого человека и недоверчиво, будто ему просто послышалось, оторвавшись от листа с набросками, посмотрел на экран телефона. Карандаш, сильно вдавленный в бумагу, в его руках замер, пальцы начали потеть и съезжать по нему вниз. — Ты ужасно рисуешь, — повторил Ким, не отрываясь от своего смартфона. Уголки его губ содрогнулись в короткой полуулыбке, когда он мельком взглянул на парня, чей поникший взгляд рассматривал его фигуру. Карандаш, который удерживал Хван, пошатнулся и тонкий грифель, хрустнув под сильным нажимом руки старшего, разломился надвое, оставив после себя грязную линию.***
— Ты прекрасно рисуешь, Джинни, — низкий голос Феликса теплым звоном отдавался в ушах, заставляя щеки слегка покраснеть. Хён поднял голову и посмотрел в камеру на парня. Он улыбался так искренне и так завораживающе, что в сердце что-то начинало ныть, вырывая глубокий выдох из его уст, прорывая сквозь ребра прекрасные колючие розы и заполняя все тело долгожданной негой принятия и любви. Хотелось вот прямо сейчас сорваться и полететь в эту долбанную Австралию, чтобы вручить этому чуду свой рисунок и, пока он заботливо вешает его себе на стену, крепко обнимать со спины, оставляя жаркие поцелуи на его шее и ловя каждый его вздох от холодных пальцев под одеждой.***
Нельзя не признать, что он до сих пор был влюблен в Феликса, несмотря на отношения с Сынмином; он до сих пор не мог отпустить его. Даже спустя 2 года с его смерти. Ну, не то чтобы он не мог его отпустить, очистить свои мысли, оставить прошлое в прошлом и, наконец, жить настоящим. Он мог. Просто он не хотел. Мысли о Феликсе всегда отдавались теплым летним вечером, золотым закатом на крыше многоэтажки, их первым поцелуем, приятным бризом на морском побережье весной, сломанным мольбертом, акрилом на джинсах, мягкими белыми волосами и розами. Все эти воспоминания Хёнджин хранил в своем разбитом сердце с самой что ни на есть бережливостью, лелеял каждое из них, будто бы оно было самым ценным, что вообще существовало в мире. (В его мире — это действительно было самой драгоценной вещью).***
— Если это всё, что ты хотел, Хван, то я отключаюсь. — Холодным тоном произнес Сынмин и сбросил видеозвонок. Казалось, Хёнджин перестал дышать на какое-то мгновение, настолько сильно отпечатались в нем слова Сынмина. Он, конечно, помнил, что тот не одобрял его любви к искусству и в целом сам был натурой далеко не творческой, но никогда не высказывал прямого недовольства ему в лицо. Создавалось ощущение, что он снова одинок, ведь единственный человек, который полностью его понимал и принимал, больше не с ним и никогда быть с ним не сможет. По щекам стыдливо пробежало несколько дорожек от слез, крупными каплями падающими на начатый набросок Сынмина на столе. — Как бы я снова хотел взять тебя за руку, Феликс. Я так по тебе скучаю.
