Бумажные фонарики

Наверное, все давно к этому шло. Вечером, передав сонного А-Юаня бабуле и попросив А-Нина подождать, пока она вернется, — они успели поговорить, хоть и недолго, пусть и с остальными проведет время, — Вэнь Цин поднимается к входу в пещеру. Теперь дорогу освещают развешанные на ветвях красные фонари и здесь не так мрачно. Если постараться не замечать слишком острые камни, сухую мертвую землю и тяжелую темную энергию, ощутимую, несмотря на все барьеры, что он расставил, можно представить, что сегодня настоящий праздник, из тех, на которые собираются всей семьей и запускают бумажные фонарики. Или просто все дело в настроении: за то совсем короткое время, что А-Нин вернулся, она стала видеть вокруг гораздо больше хорошего, даже постоянная тупая боль у виска затихла. Сегодня действительно их праздник. Вэй Усянь сидит на каменной плите, которую она расчистила от хлама для гостя, крутит в руках флейту и, кажется, глубоко задумался. Но, услышав ее шаги, поднимает голову, на секунду встревоженно хмурится: — Что-то случилось? — Нет, все спокойно. Тонкая морщинка между бровей расходится, он подвигается, освобождая место для нее, и она садится рядом. — Знаешь, непривычно видеть тебя здесь без повода. — Она бы поспорила с этим, но он не дает ей вставить ни слова. — Нет, правда, каждый раз приходишь либо ругать, либо лечить. — Он тихо смеется, качает головой. — А кто сказал, что сейчас у меня нет повода? Его глаза удивленно распахиваются, когда она мягко прижимается губами к его рту. Совсем ненадолго, почти целомудренно — но, отстранившись, Вэнь Цин даже в тускло освещенной пещере замечает, что он больше не выглядит таким бледным. Он медленно прижимает пальцы к губам, словно не понимает, что произошло. — Если ты считаешь, что должна… — наконец начинает он, но Вэнь Цин обрывает его раньше, чем он скажет. — Не будь дураком. Если я и считаю, что должна, то точно не это. Слова немного успокаивают его. — Я вряд ли смогу дать тебе любви. — Он не смотрит на нее, низко опустив голову и упершись взглядом в флейту, зажатую в ладонях. — Это и не нужно. — Ей просто хочется немного тепла. Он молча кивает и наконец откладывает флейту, а потом встречается с ней взглядом. — Ты этого хочешь? — Серьезно? А зачем, по-твоему, я тогда пришла? Он усмехается и снова становится привычным собой. — И то верно. Глупость спросил. Он тоже человек, кем бы ни называли его другие, а людям хотя бы иногда нужно, чтобы кто-то был рядом. Она снова целует его, но теперь он отвечает. У его губ вкус того плодового вина, которое гонит четвертый дядюшка. Она не сразу замечает, что упустила контроль, и теперь это он ее целует, а она принимает, подчиняется движениям его языка и губ. Он уже совсем не тот мальчишка, которому А-Нин помог и дал убежище в надзирательном пункте Илина, война быстро делает людей взрослыми, могильные холмы — тем более. Теперь он молодой мужчина. Очень красивый, очень усталый и одинокий. Который оставил свой орден и взял на себя ответственность за них всех — то, на что не согласился бы никто другой среди заклинателей. Его руки ложатся на талию, и она не мешает притянуть себя ближе, обнять крепче. Не разрывая поцелуй, она начинает развязывать его пояс. Они раздевают друг друга медленно, неторопливо изучают, отрываясь от поцелуев только совсем ненадолго — иначе пришлось бы говорить, а говорить не хочет ни один из них. Где-то в глубине пещеры темнеет Кровавый пруд. Вэнь Цин избегает смотреть в ту сторону — небольшое проявление слабости, которое можно себе позволить. И все равно мысль о сокрытых под тяжелой водой мертвецах тревожит ее. Она никогда не относилась к этому так, давно привыкла видеть рядом смерть. Но раньше смерть никогда не приходила за ней, раньше среди мертвецов не было ее брата — это война тоже изменила. — Не будь такой серьезной хотя бы сейчас. — Он улыбается ей. Лицо раскраснелось, глаза смотрят ласково и весело. — А то, боюсь, у меня не получится, и я опозорюсь перед тобой. — Ничего. У меня есть с собой иглы, чтобы все исправить. Он ежится, но улыбается еще шире. — Ты всегда запугиваешь тех, с кем собираешься возлечь? — Только особо разговорчивых. Но напряжение последних дней отпускает, становится совсем легко и пусто, словно она — отпущенный в небо бумажный фонарик. Она легко толкает его ладонью в грудь, заставляя лечь на каменную плиту, застеленную их одеждой, садится сверху, обнимая его бедрами. Раньше она никогда не делила ложе с теми, кого лечила: люди, которых видишь больными и страдающими, редко вызывают возбуждение даже после. Но сейчас все иначе. Она гладит жилистое крепкое тело, красивое и сильное, несмотря на худобу, трогает не как пациента, а как любовника. Хочет его. Он берет ее груди в ладони, и она в который уже раз удивляется тому, какие же они у него холодные. Будто не у живого человека, хотя он совершенно точно жив: его сердце стучит часто и глухо, член твердо упирается в ее ягодицы. Ее соски собираются в небольшие чувствительные бусины, когда он несильно сжимает их, перекатывает между пальцами. От его холодных прикосновений влажный жар внизу разгорается все ярче, расходится по телу. Она выгибается ему навстречу, заводя руку за спину, направляет в себя его член и садится, принимая в себя, чувствуя приятную наполненность. Он едва слышно охает, не отрываясь, смотрит на нее темными, широко распахнутыми глазами, и пальцы на ее груди подрагивают. Она перекладывает его руку ниже, там, где его прикосновения нужнее, показывает и направляет, и поощрительно стонет, когда у него получается. Он не пытается торопить ее, и она сама чуть покачивает бедрами, сжимается вокруг его члена в том же плавном ритме. Он неопытный, но быстро учится — даже слишком быстро. Она судорожно выдыхает, опирается загрубевшими от работы в земле пальцами о его плечо для равновесия и наконец начинает двигаться. Эхо дробит их тихие стоны и разносит осколки по пещере. Он мнет и ласкает ее ягодицы и бедра, теперь тоже подается бедрами вверх, вбиваясь в нее сильно и глубоко, и она опускается ниже, ложится поверх него и снова целует. Она отдается ему полностью, это похоже на танец или бой, это сама жизнь. Хочется без остатка сгореть в этом огне, как те беспечные бумажные фонарики — и она приближает этот момент все быстрее и яростнее. Но он вдруг придерживает ее за бедра. — У меня не получится долго, — выдыхает он. — Уже скоро. — Да, ты можешь. Все в порядке. Она сжимается вокруг него, снова возвращается к тому бешеному ритму, она успеет, ей хватит времени. Когда он крепко зажмуривается и стонет, выгибаясь под ней, она старательно отгоняет мысли о том, что уже видела похожее выражение на его лице, но тогда он испытывал вовсе не удовольствие. Сейчас им обоим хорошо, она не собирается портить эти короткие моменты тяжелыми воспоминаниями. Ей хочется кричать от острого огненного наслаждения, но тогда ее наверняка услышат снаружи и придут в пещеру, и она опускает голову, сжимает зубами его плечо прямо над ключицей, выше того места, где выжжено клеймо ее ордена, которое он будет носить всю жизнь, даже если никого из Вэней не останется на свете. Она знает, как оно появилось, но сейчас оно кажется знаком принадлежности. Она не отстраняется, когда он выплескивается в нее, впускает его семя в свое лоно, прижимается, удерживая в себе до самого конца. У нее было не так много мужчин, некоторые после соития хотели спать, другие — говорить. Вэй Усянь смеется, легко и радостно, и как будто удивленно, касаясь оставшегося на плече кровоподтека. — Эй, ты меня укусила. — Ерунда, я потом вылечу. — А, само заживет. — Он снова отмахивается от помощи. — Я не жалуюсь. Было очень хорошо. — Он ласково проводит ладонью по ее спине, задерживает на пояснице. — Останешься? Она хорошо понимает, что в нем притягивает других людей, теперь, пожалуй, даже лучше, чем раньше. — Ненадолго. Он приподнимается, придерживая ее одной рукой, вытаскивает из-под себя чье-то ханьфу — вроде, ее, но она не возражает, не напоминает о том, что у них вряд ли появится возможность купить новую одежду, если эта будет испорчена. Она даже думать об этом не хочет — не теперь, когда он укутывает ее и прижимает к себе, так хорошо и надежно. «Самая жестокая вещь на свете — женское сердце» — так он, вроде, сегодня сказал. Возможно, он прав. Она чувствует его холодные руки и горячее дыхание, слышит теперь уже ровный стук сердца и больше не чувствует себя одинокой, хотя бы на какое-то время.