Синхронизация

Затаиться. Ждать. Вести обычный образ жизни. Общаться. Такие установки нам дали, разбросав по всему Веллингтону. Мои ребята тут же влились в местное общество, особо не отличаясь от местных жителей. Работа, выпивка, не особенно долги встречи с местными девушками. Только Редрику и Эсмеру не повезло — цвет кожи сделал их слишком заметными здесь. Белых тут особо не любят. Самый юг Африки, ничего не попишешь. В первый же день я заметил его. Мальчишка. Раскосые глаза, кожа светло загорелая, но ни намёка на желтоватость как у азиатов, глаза — чёрные, как у самого настоящего негра. Смесок. Таких здесь едва ли треть. Но этот, совсем мальчишка, зацепил. Улыбкой. Нежностью. Простодушием. Как, чёрт побери, он до сих пор жив? Каждый раз, когда мы выходили на улицы, это нечто умудрялось забрести туда, куда не следовало. Я раз пять едва не выхватывал Браунинг, замечая косые взгляды на Шетто! Зайти не туда куда нужно, спросить не у того, кого надо, едва не расстаться с жизнью — в этом весь он. Но… зацепил. Именно так. Как в наших горных реках я ловил форель, так и этот мальчишка поймал меня. Одним словом, одной улыбкой, одной верой в то, что я такой же, как все. Хороший. Не кричу по ночам, переживая заново взрывы и боль, не хватаю рукой бедро, вспоминая, что я в гражданке и на мне нет оружия, не бьюсь головой о стены в тишине ночей, стараясь заглушить крики умирающих в своей голове. Что я обычный. Холодные серые стены подземных тоннелей? Вы о чём? Взрывы? О, Боже, нет! Отдача от пулемёта? А что это такое? Шетто. Шетто Кутзее. В честь какого-то писателя, как он сказал. Мальчишка. Всего 22 года. Дизайнер, блин. Выиграл на каком-то конкурсе студенческий грант на обучение. Скоро уедет. И я. Солдат. Дослужился до того, чтобы руководить. Хочу идти выше. Бороться. Стрелять. Убивать. И он. Совсем ребёнок. Ноутбук стоит на столе. Призывно моргает всем, чем только может. Сегодня. Сегодня ночью я уеду. Навсегда, если начальство снова не забросит в эту точку мира. Сажусь перед техникой. Руки не дрожат, выстреливают, словно из пулемёта очередью: «Прощай. Не звони.» Отправить. Становится холодно. Я уже чувствую, как еду в родную Канаду. Я уже всей сутью — там, дома. А сердце, почему-то твердит, что останется здесь. С вихрастым мальчишкой, настолько наивным, настолько счастливым, настолько… настоящим. Настолько отличным от меня. Ноутбук отсвечивает ответом. «Хорошо.» И всё. Хочется кричать, рычать, разворотить комнату, лишь бы он ответил что-нибудь другое! Но я лишь тихо, очень медленно закрываю ноутбук рукой. Нужно собираться. Сегодня вылет.

***

Ноутбук режет глаза слишком ярким, синеватым и холодным светом, в голове мутнеет от недосыпа и слишком частого употребления кофе, соседи снова что-то кричат о своём, их языка я не знаю, то ли коса, то ли сесото. Высвечивается новое сообщение, ярко синим, холодным на белом экране. «Прощай. Не звони.» Перед глазами снова всё плывёт. Уже не от яркого света. Слёзы осколками падают на клавиатуру, остаются там неровными поблёскивающими каплями. Руки дрожат, набирая ответное сообщение. «Хорошо.» Просто и ясно. Я знал, что так получится. Один факт того, что наши отношения длились больше нескольких месяцев — уже чудо. Буто Отсани. Чёрная кожа, словно смола на коре дерева. Глаза — необычайно яркие для его народа. Говор тихий, проникновенный, я ни разу не слышал, чтобы он кричал. Прощай. Боль растекается в груди знакомым комом, сердце захлёбывается кровью, спешит, не успевает. Не торопись, не куда ведь. Это раньше… Раньше можно было торопиться, бежать, а сейчас — куда? В ЮАР таких как я не понимают. Не мужчина и не женщина. Не чёрный. Не белый. Просто — цветной. Что ты такое? Зачем ты живёшь? В груди, словно осколки засели. Ничего-ничего. Привычно. Больно только первые мгновения, а потом… Потом привыкаешь. Дрожащей рукой захлопываю единственный источник света в комнате. Больно, как же больно… В темноте глазам легче, в свете редких проезжающих машин и одной лампы, подвешенной на стене, вижу свои эскизы, заготовки, недоделки. Карандашные, созданные неловкой рукой. И восковыми мелками, чтобы прочувствовать текстуру. И масляные, прямо на ткани, чтобы увидеть — как это? Смотрю на них и не понимаю — откуда? Вот откуда всё это берётся? Я ведь всего лишь смесок, смешение трёх или больше кровей. Возможно, моя мать шлюха, которая даже не знала от кого забеременела. Не знаю. Вырос в подворотне. Встал на ноги — и работать, жить, и — чёрт возьми, творить! Именно в этих кусках ткани, рисунках, неловких линиях — я сам. Не здесь, а там! Вскакиваю. Грудь сдавливает сильнее. Ничего, ничего… Это пройдёт. Только до стола дойду, и пройдёт. Лихорадочно дёргаю за ленточку. Загорается лампа, странным персиковым цветом, или мне просто кажется. В груде листов нахожу чистые и — рисую. Чистые линии, руки уже не дрожат, выплёскиваю в будущих нарядах всю боль, всю любовь, всё отчаяние. Его тёмные глаза — твёрдые линии пиджака, его улыбка — чья-то будущая шляпка, строгий нрав — часы, и пуговицы, и чёрная линия по всей поверхности. Весь он — на моём холсте. Редкие, но такие желанные встречи. Его мягкий смех, строгий характер, его нежность, когда он касался меня, словно не верил, что я вообще существую. Его слова любви, тревоги, заботы. И — прощания. Буто не из тех, кто будет долго говорить. Коротко и ясно. Это всегда выдавало в нём военного. Я никогда не видел его в форме, никогда не видел его жетонов или оружия. Лишь иногда, когда я был в душе, он думал, что я не слышу и говорил с кем-то по телефону. «Всё спокойно. Нет. Да. Учту. Позже. В конце месяца. Всё.» Это было месяц назад. Ровно. Буто всегда держит слово, и никогда не объясняет своих поступков. Почему нельзя зайти в этот магазин? Так надо. Мне тревожно, кто эти люди? Забудь. Почему никто ничего не замечает? Ты со мной. Идём. Буто. Такое частое, на самом-то деле имя. Простое, может принадлежать какому-то бедному фермеру, продавцу в магазине, или… далеко не отставному военному. Буто. Рука замирает на чистой, ещё не измятой бумаге. Слёзы капают на неё и карандаш, и руку, а я не могу их сдержать. Бу-то. Лю-блю. Он всё-таки сказал это прошлой ночью. Карандаш ломается в хрупкой, слегка загорелой руке. Рыдания сотрясают моё тело. Ничего, ничего, это всё пройдёт. Больно лишь первые мгновения.

***

— Ох, Шетто! Ты такой исполнительный, спасибо тебе. Не знаю, что бы я без тебя делала! Санни улыбается, прижмуривается, прижимая к себе папку с набросками и журналом «Voge». Тоже студентка, однокурсница, но поступила на платное отделение. Скромняжка, и моя модель, если удаётся скоординироваться по времени. Для таких как я, поступивших по гранту, любая копейка сейчас на счету, так что платные модели не для нас. — Ничего, я рад помочь. Расходимся, улыбаясь. Я в съёмную маленькую квартирку, а она — в машину к своему личному водителю. Переехать в Канаду — лучший вариант. Обучение, занятость, наконец-то полная отдача себя любимому делу. И никаких мыслей. Ни-ка-ких. Забыл ли я Буто? Я, чёрт возьми, прикладывал для этого все усилия! И… ничего. Его глаза всё ещё перед моим лицом, суровость и не наигранные эмоции, сила и слабость. Тоска и отчаяние, когда он всё же сказал «люблю». И последние слова через почту. Фыркаю недовольно, незаметно для себя уже отмахав приличный путь. Благо хоть в нужную сторону. Метро встречает толпой, и отчего-то полупустым поездом. Здесь холодно. Для такого как я, выросшего в самой южной части Африки — отвратительно холодно. А ведь ещё не зима. Рядом плюхается тяжёлое тело, от него пахнет металлом, кровью и оружейной смазкой. Свернувшийся в малозаметный комок, спрятавший голову под капюшоном, я с изумлением, трепетной надеждой и отвратительной дрожью где-то под сердцем принюхиваюсь к этому запаху. Нет. Ну… Нет! Я проехал полмира, чтобы избавиться от любого напоминания о тебе! Тело рядом кряхтит, пытаясь усесться по-удобнее. И я, наконец, осмеливаюсь настолько, чтобы слегка взглянуть на него. Сбитые костяшки рук. Очень сбитые. Практически в мясо. Вот откуда этот отталкивающий металлический запах. Одежда — вся в военную расцветку, ну, кроме футболки. Та чёрная. Едва заметные маслянистые пятна на рукавах и штанах. Я дизайнер, должен замечать такие вещи. Есть несколько шерстинок. Животное? Разве у военного есть время на питомца? Мужчина шевелится, пытаясь расположить конечности удобно и так, чтобы не мешать другим людям. Одна нога предательски подрагивает. Он всё не может повернуть сустав так, чтобы не было больно. И на груди звякают металлом два армейских жетона. Выдыхает, облокачиваясь на спинку сиденья. Осторожно, словно действительно боясь, что меня сейчас наругают, приподнимаю капюшон, и вглядываюсь в чужие, но такие родные черты лица. Толстые губы. Закрытые глаза, и на правом веке тонкий шрам. В ушах — пирсинг, хотя раньше его не было. Раньше ему нельзя было делать что либо с собой, я знаю. Ни тату, ни пирсинга. Тело всё такое же мускулистое, сейчас расслабленно лежащее в не самой удобной позе. Момент, когда Буто открывает глаза, я благополучно пропускаю. Успеваю только резко отвернуться, прикрываясь капюшоном кофты. Но это не помогает. Резкое движение руки и меня разворачивают, избавляя голову от защиты ткани. — Привет. Не придумываю ничего лучше. А он молчит. Смотрит. С изумлением, страхом, надеждой и каким-то паническим ужасом. Пиликает остановка. — Эм. Это моя. Мне идти надо… Буто реагирует мгновенно — прижимает к себе, втискивает практически, сопит куда-то в ухо и тихо, рычаще рекомендует: — Не советую. Никуда идти не советую. Его тепло, сила, запах окутывают, мешают трезво мыслить. Сердце, распоясавшись, вообще отплясывает канкан в грудной клетке. Но я всё же шепчу, отчаянно спеша поверить, что всё это не сон. — А если ты опять исчезнешь? Буто замирает, стискивает меня ещё крепче. — Не исчезну. Теперь уже никогда. Так глупо, но я почему-то верю.