Время. Ветер. Вода

Я спешно перекрыла кран. Человек в ванне лежал в джинсах, голый по пояс. Колени согнуты, руки безвольно вытянуты вдоль тела. На левом плече плотный бандаж в виде короткого рукава и лямкой через всю грудь. На правом предплечье тату — две широкие параллельные полосы, охватывающие руку наподобие браслетов. Его голову и лицо почти полностью покрывала вода. На долю секунды мне показалось, что он умер. Однако лёгкое подрагивание ресниц успокоило. В том, что это тот самый неформал, которого я приняла за маньяка, не было никаких сомнений: черные, величиной с десятикопеечную монету сплошные тоннели в ушах и шарик пирсинга в нижней губе. По всей вероятности, он так напился, что уже ничего не чувствовал, ведь опустись он чуть ниже, точно бы захлебнулся. Осторожно протянув руку, я потрясла его за здоровое плечо, но лучше бы этого не делала, потому что от моего движения парень моментально погрузился под воду. Я поспешно схватила его под мышки, уперлась коленками в бортик, и потянула наверх. Приподнять получилось, но долго удерживать в таком положении вряд ли. Рукава кофты намокли и стали тяжелыми. Спина напряглась. Но он всё-таки пошевелился. Сжал мой локоть, нахмурил брови и, сделав глубокий вдох, открыл глаза. Очень яркие, сине-голубые. Чистые и блестящие. Несколько секунд непонимающе смотрел, а затем неожиданно, не дав и рта раскрыть, обхватил второй рукой меня за шею и начал целовать. Прямо в губы. По-настоящему. Так, словно у нас любовь и страстные отношения. Я с силой оттолкнула его, но парень крепко уцепился за рукав. Попробовала вырвать руку — бесполезно. Надо же было так попасть. И кричать бессмысленно. Через музыку никто не услышит. Запаниковав, я попыталась вылезти из кофты, тогда он наконец отпустил и удивленно приподнял одну бровь. — Ты чего? По его недоумевающему виду можно было подумать, будто целоваться с незнакомым человеком — в порядке вещей. — У вас тут потоп. А у нас обои в коридоре уже мокрые, — срывающимся голосом пролепетала я, отскочив на безопасное расстояние. Парень выглянул за бортик ванной и посмотрел на залитый пол: — Заснул, наверное. — Если вы нас зальёте, придется оплачивать. — Плевать, — он небрежно отмахнулся. — А ты кто? Соседка что ли? Я кивнула. — Ну, извини, — он рассмеялся, вытирая мокрое лицо ладонью. — Думал, кто-то из гостей. Улыбка у него оказалась широкая, белозубая и жизнерадостная. Стараясь не опираться на руку, где был надет бандаж, он неуклюже вылез из ванной. Вода ручьями стекала с его волос и джинсов. — Там в дальней комнате в шкафу возьми простыни, — он сдернул с батареи махровое полотенце и стал вытирать голову здоровой рукой. — Любые. И штаны мне принеси. Серые спортивные. На балконе висят. У него были резко очерченные ключицы, крупный кадык, острые плечи и большие ладони с длинными пальцами. На открытом плече и в районе груди подрагивали вполне заметные мышцы. Парень оторвал полотенце от лица и, сообразив, что я разглядываю его, вопросительно уставился в ответ. В следующий же момент я выскочила из ванной. На полу плавали тапочки, зонтик, пробка от шампанского, жестяная банка из-под пива и рекламные буклеты. Декоративные подвесные полки в коридоре были заставлены грязными стаканами и бокалами с недопитым вином. Широкая поверхность зеркала зацелована губной помадой различных цветов. Посреди гостиной стоял неубранный стол с тарелками, бутылками и остатками еды. Край толстого ковра на полу уже пропитался водой. Стоило отворить дверь в дальнюю комнату, как в лицо тут же ударил порыв холодного промозглого воздуха. Балкон был распахнут настежь, и вещи на бельевой веревке отчаянно рвались в непроглядную ночь. Длинные голубые шторы хлопали и надувались, как паруса. Леденящий ветер тут же проник в глубокий вырез майки, грудь покрылась мурашками, мокрые ноги вмиг заледенели. На широкой, застеленной шелковым покрывалом кровати валялся ворох одежды, стеклянная пепельница на тумбочке была забита окурками и фантиками, в кресле осталась чья-то красная зажигалка. Однако внутри большого, во всю стену шкафа-купе царил идеальный порядок. Полотенца нашлись на средних полках, безупречно выглаженные и сложенные по цвету. Простыни чуть выше. Из шкафа пахло лавандой и сиренью. Я вытащила стопку банных полотенец и несколько простыней, а когда вспомнила про штаны и подошла к балкону, за моей спиной кто-то произнес: — Сколько времени? Тихий, едва различимый голос. Оглянулась — никого. Быстро сдернула штаны с веревки, захлопнула дверь и только развернулась к выходу, как громкий шорох заставил присмотреться к тёмному углу между кроватью и шторой. Там что-то копошилось. Послышался глухой сдавленный стон, и на голубом покрывале появилась рука. — Сколько времени? — повторил голос так тихо, что я скорее догадалась, чем расслышала, потому что музыка продолжала играть. — Двенадцать. Может, больше. Наконец, после непродолжительной войны со шторой, из-под неё выбрался светлоголовый заспанный парнишка в длинной футболке и широких штанах. На раскрасневшейся щеке отпечатался след ото сна, русые, чуть рыжеватые пряди прилипли ко лбу. Глаза щурились на свету. — Где все? — Не знаю. Я соседка снизу. У нас потоп. Он бросил взгляд на мои босые ноги. — Носки лучше снять, — посоветовала я, и он кивнул. Покрепче прижав к себе полотенца, чтобы не рассыпались, я поспешила назад в ванную. Парнишка последовал за мной, но сделав пару шагов, тут же ойкнул. — Я же предупреждала. — Угу, — смущенно буркнул он и, облокотившись о косяк, принялся стаскивать промокшие носки. Я кинула ему под ноги несколько полотенец, но они, опустившись на воду, как осенние листы, остались плавать, медленно намокая. — Нужно ковшиком вычерпывать, — деловито сказал он. — Чего так долго? — из-за двери ванной высунулся спасенный мною неформал, выхватил свои штаны и, не дожидаясь ответа, снова исчез. — Тёма, стой, — парнишка тщетно ткнулся в захлопнувшуюся дверь. — Дай умыться. — Кругом полно воды, — откликнулся тот и не открыл. На кухне творился не меньший бедлам, чем в остальных местах: горы грязной посуды, пустые пивные банки, коробки из-под пиццы и пирогов. Зато потоп её не коснулся, и серые шашечки плитки на полу остались сухими. Лана продолжала томно страдать: "Погружаясь всё глубже и глубже, становлюсь всё темнее и темнее. Ищу любовь, но не в тех местах…"  Мы стали вычерпывать воду чашками в большой салатник, который потом выливали в кухонную раковину, а когда Тёма вышел из ванной, уже взялись за полотенца. Он постоял немного в задумчивости, недовольно морщась и сокрушенно оглядывая коридор. Затем присел на корточки рядом со мной и поинтересовался интимным тоном: — Я только не понял. Чего ты меня хватать начала? — Вы тонули. Задумчиво выпрямился: — Слышь, Макс, я реально мог утонуть. — Так тебе и надо, — ворчливо отозвался Макс. — Сто раз говорил не спать в ванной. Где вообще все? — Я их выгнал, — голос у Тёмы был низкий и глухой. — Голова просто раскалывалась. Думал, убью кого-нибудь, если не выметутся. — А сейчас как? — Лучше. Только Лану свою выруби уже. Макс покорно отбросил простынь и отправился выключать музыку, а Тёма принес мусорный пакет и, запихнув в него все мокрые страшного вида вещи, валявшиеся на полу, ушел на кухню. Во внезапно наступившей тишине бодро загремели кофейные зёрна. — Эй, соседка, будешь кофе? — Нет, спасибо. Домой пойду. — Да ладно, нужно же отметить удачное спасение утопающего, — он выглянул в коридор. — Кстати, вопрос: а затычку из ванной не проще было вытащить? — Вы начали тонуть, и я уже ни о чем не думала. — Чего выкаешь-то? — он подошел ближе. — Я же не дед столетний. Я пожала плечами. — Тебя как зовут? — Вита. — Как? Витя? Откровенная насмешка в голосе заставила поднять голову. — Вита. А тебя? Он небрежно взлохматил мокрый затылок и с шутливой задиристостью сообщил: — Хамло или говнюк. Выбирай любое. — Мне оба не нравятся. — Сомневаюсь, что матерные варианты лучше, — бросил на ходу Макс и, обойдя меня, исчез на кухне. — Чего ты напрягаешься? — сказал Тёма примирительно. — Ну, Артём меня зовут. Всё нормально. Мы не страшные, приставать не будем, если сама, конечно, не попросишь. После чего иронично хмыкнув, добавил: — А за то я уже извинился. Ну, реально, спросонья не понял, что происходит. Так как насчет кофе? Выглядел он лет на девятнадцать, с выразительной мимикой и броскими, необычайно привлекательными чертами лица. Даже пирсинг и тоннели ему шли. Хотя мне всё равно было непонятно, зачем человеку со столь яркой внешностью понадобилось так себя разукрашивать. Чувствуя, что снова начинаю неприлично глазеть, я машинально кивнула, и он воспринял это как согласие на кофе. — Тебе с молоком? Но ответить я не успела, потому что из ванны раздалась громкая мелодия телефонного звонка: «Who do you need, who do you love when you come undone». — Тащи его сюда, — распорядился он. Телефон нашелся на стеклянной полочке рядом с тюбиком пасты. На экране высветилось «Полина», и я отнесла его на кухню. Из трубки сразу же раздались возмущенные женские крики. До нас долетали только обрывки фраз, но догадаться, о чем речь, не составляло труда. Полина была недовольна тем, что он устроил вечеринку. И что не отвечал на её звонки, и чем-то ещё, понятным только им двоим. Не переставая насмешливо улыбаться, Артём молча и терпеливо слушал её, а Макс, кивнув на табуретку, поставил передо мной чашку с дымящимся кофе. Его лицо казалось мне смутно знакомым: светлые брови, светлые, с рыжеватым оттенком ресницы и бледные, едва заметные веснушки на переносице и щеках. Прямой красивый нос и тяжелый волевой подбородок, волосы аккуратно подстрижены. И хотя взгляд был немного печальным, в уголках тёмно-серых глаз скопилось множество лучистых морщинок. Едва я взяла чашку в руки, как Артём вскочил со стула и, распахнув створку окна, метнул телефон в ночь. После чего резко обернулся и, слегка запинаясь на «к», пояснил: — Зак-колебала стерва. — Зачем телефон выбросил? — с упрёком сказал Макс. — Бесит. Макс с тяжелым вздохом покачал головой и вышел. Хлопнула входная дверь. — Спасибо, — я отставила чашку, так и не сделав ни одного глотка. — Пойду домой. — Значит, ты с первого этажа? — Артём расслаблено, словно ничего не произошло, развалился на стуле. — Кажется, я знаю твоего папу. У него же синий Ниссан? В первое время он меня с парковки гонял, и я ему даже немного нахамил. Прости. Но теперь всё хорошо. Разговаривал он с оживленной, подкупающей непосредственностью. — Почему же пришла ты? Где папа? — Они в командировку уехали. В Америку. — Сильно там у вас протекло? — Немного. — Деньги нужны? Компенсация и всё такое? — Нет, спасибо. — Да ладно? — вытаращился на меня. — Всем деньги нужны. — Думаю, само высохнет. — Если вдруг понадобятся — скажи. Эта фраза заставила невольно улыбнуться. И он, сообразив, что его выпендрёж меня развеселил, ответил широкой, обезоруживающей улыбкой. — Я серьёзно. Мне определенно стоило уйти, но что-то в его внешности, манере поведения и речи никак не отпускало. С лестничной клетки отчётливо послышалась «Сome undone». Макс забежал в кроссовках, сунул Артёму в руки телефон. — Карина звонит! — Надо же, — поразился тот. — Работает ещё. В следующий раз в унитазе утоплю. — Алло, — поднес трубку к уху, но голос его собеседницы раздался на всю кухню. — Говорила я тебе, маленький говнюк, не устраивать это сборище?! Он с удивлением посмотрел на экран и попробовал отключить громкую связь, но ничего не вышло. — Да плевать. — Тебе на всё плевать и на всех. На кой-понадобилось созывать пол-Москвы? — У меня вообще-то день рождения. — Ну и дебил! Не мог напиться, не привлекая к себе внимания? Мало у нас проблем? Я с утра до вечера занимаюсь тем, что косяки ваши улаживаю и отмазываю. А ты только развлекаешься. — Ну, это нормально. Это же вы на меня работаете, а не я на вас. — Иди в задницу, Тёма. — И вам доброй ночи, Карина Эдуардовна! Артём швырнул многострадальную трубку на стол и принялся ворошить наваленное на подоконнике барахло: — Где эти чёртовы таблетки? Макс по-прежнему стоял в обуви посреди кухни, между бровей пролегли две поперечные складки. Артём подозрительно покосился на него. — Пойду прогуляюсь, — объявил Макс и направился к выходу, но Артём остановил его за локоть. — Можно не сегодня? Макс обернулся, и стало заметно, что губы его побелели от напряжения. — Мне нужно. Они уперлись взглядами друг в друга. — А давай пойдем к Вите? — вдруг предложил Артём. — У неё дома никого нет. И одеваться не нужно. Это тебе поможет? Макс потёр шею обеими руками: — Возможно. — Вот и отлично, — Артём бросил на меня быстрый взгляд, словно моё согласие было лишней формальностью. — Мы идем к тебе! Будем мешать спать. А заметив растерянность, приятельски похлопал по плечу. — Шучу. Выпьем кофе и уйдем. Как только вошли в мою квартиру, я полезла на верхние кухонные полки искать кофе, а они ушли в мою комнату. Убираться было поздно. Налила им по чашке, достала лоток с мороженым. Макс, закинув руки за голову и безжалостно придавив к стенке кривоухого ослика Паскаля, лежал на одеяле моей разобранной кровати и разглядывал постеры на стене, а Артём сидел за письменным столом и в ярко-белом свете настольной лампы с интересом доставал из стеклянной вазочки фигурки Киндер сюрпризов. — Я так хотел, чтобы мне вот этот попался, — он поднял руку, показывая его мне слоника с молотком и в каске. — Но собрал пять с книгой и ни одного с молотком. — Хочешь, забирай.  — Правда? Тебе не жалко? Неподдельная радость в голосе насмешила. Было в нем нечто очень располагающее, словно мы знакомы давным-давно. Отодвинув фигурки, я поставила перед ним поднос. — Конечно, нет. У тебя же день рождения. — Уютно тут, — Макс поудобнее устроился на подушке. — Вот, что значит нормальная домашняя обстановка, а у нас там, — он ткнул пальцем в потолок, — нерв сплошной. — Нерв — это ты, — Артём звонко постучал ложкой о край чашки. — Мы из-за кого сейчас из дома ушли? — Вита, можно я у тебя поживу? В тишине и покое. Макс был милый и вызывающий доверие. — Покой тут относительный, — я села на кровать к нему в ноги. — Сегодня мои одноклассники полчаса в окно долбили, пришлось под столом от них прятаться. — Чего хотели? — заинтересовался Артём. — Придурки просто. — Вспомнил! Жирная! Это ведь ты, да? — он обрадованно подался вперед. — И в этом подъезде не живешь. Ну-ка встань. — Зачем? — Давай-давай, на середину комнаты выйди. Проверить хочу. — Чего проверить? — Да хватит уже. Что ты как маленькая? Упрек подействовал. Я осторожно встала на ковер, и он, развернув настольную лампу в мою сторону, весело скомандовал: — Руки подними и покрутись. Мне стало немного смешно и, поскольку лица его я видеть не могла, то выполнила это без особой неловкости. — А кофту можешь снять? — Шутишь? — я запахнула полы. — Я же в пижаме. — Тогда как мне понять, что ты не жирная? — Но ты и так видишь. Я пятьдесят три килограмма вешу. А рост у меня метр шестьдесят шесть. — Я вижу только ноги. С ними вроде бы всё в порядке. — Я сейчас даже худее Эли. Подружки моей. А она всегда очень стройная была. — Ну как хочешь, — он вернул лампу в прежнее положение. — Нет, правда. Они специально так называют, чтобы обидеть. — Да мне-то что? — он снова взялся за слоников. — Даже если у тебя под кофтой тонна жира. Мы сейчас посидим немного и уйдем. Подобное предположение прозвучало нелепо. — Ну какая тонна? Мама говорит, рёбра торчат. — Да ты не переживай. Может, кофта тебя просто полнит. Лучше завари ещё кофе и покрепче, а то этот помоечный. Терпеть не могу всё пресное и разбавленное. — Полнит? Я подошла к зеркалу. Даже в темноте зеркального отражения кофта действительно казалась объемной, и майка с Тедди под ней, несмотря на глубокий вырез, наверняка выглядела лучше. Я всё-таки сняла дурацкую кофту. — Сколько тебе лет? — неожиданно спросил он. — Шестнадцать, а что? — Готов спорить, ты ещё с игрушками спишь, — он кивнул на изображенного на майке Тедди. — Только с Паскалем, — призналась я. — Осликом, которого Макс вот-вот раздавит. Он у меня с трёх лет. Дедушка, папин папа подарил. Это он его так назвал. Мы даже когда отдыхать ездим, я его с собой беру. Потому что он без меня скучает. Все остальные нормально, а он грустит. — Остальные? Я показала на стеллаж с игрушками возле окна. — Друзья мои. Он вполне серьёзно оглядел игрушки. — Правильно. Друзей не убирают в коробки не засовывают на антресоли. Его одобрение прибавило уверенности: — Я знаешь, что думаю? Что тот, кто с лёгкостью избавляется от старых вещей, также запросто поступает и с людьми. — Какая глубокая мысль, — он изобразил удивление. — Так ты маленькая или взрослая? — Хотела бы я сама знать. — Извини, что так нагрянули. Страшно ломало тащиться куда-то на ночь глядя. Просто Макс собирался драпануть, а если ему взбрело это в голову, то я бы его не удержал. — Куда драпануть?  — У него бзик. Чуть что не так — сразу бежать. Говорит, успокаивается. Но вообще, когда это происходит, он ничего не соображает. — Ничего себе. Это болезнь такая? — Это заскок такой. Три года уже. С тех пор, как он из детдома смотался. Я посмотрела на Макса. Он лежал с закрытыми глазами на спине и ровно дышал. Я накрыла его пледом. — Он не похож на детдомовца. Даже ты больше похож. Артём добродушно рассмеялся: — С чего вдруг? — Раньше я считала, что они тихие и грустные, но, когда приехали со школьным спектаклем в детский дом, оказалось, что непосредственные и довольно веселые, только наглые немного и злые. Их воспитательница объяснила, что им приходится быть такими, чтобы выживать в агрессивной среде. Потому что у них, в отличие от нас, нет никого, кто бы их любил просто так. Вот они и соревнуются, пытаясь урвать кусочек внимания к собственной персоне и показать, что достойны этой любви.  — Тогда ты права. Макс действительно тихий и грустный. — Почему же он сбежал? Его обижали? Издевались? Травили? Симпатия к Максу усилилась многократно. — Если тебе интересно, могу рассказать про него. — Конечно, интересно. — Тогда неси кофе. Я побежала за новой чашкой, куда сыпанула столько кофе, чтобы уж точно пробрало, но Артём, сделав глоток, даже не поморщился. Устроившись рядом с ним на кухонной табуретке, чтобы не садиться на кровать и не будить Макса, я приготовилась слушать. — Когда ему было пятнадцать, его мать умерла, а родственников и знакомых, желающих повесить себе на шею взрослого пацана, не нашлось. Так что прямиком отправили в детский дом, — начал Артём таинственно понизив голос, и я поняла, что он посмеивается над моим любопытством. — Сначала писал часто, типа: жив-здоров. Потом всё реже, вроде к обстановке привыкать начал. Спортом увлекся. Вдруг ни с того, ни с сего через пару месяцев присылает эсэмэс: «У меня проблема», перезваниваю — не подходит, на сообщения не отвечает. Я тогда в Англии учился. Звоню Кострову — это опекун мой, говорю: съездите, проверьте что там. А он, мол, далеко — Брянская область, все дела… Ну, я в тот же день купил билет и ночью улетел в Москву. Притащился к Кострову, их дом неподалёку от нашего, и с самого утра мы с его сыном Василием поехали на машине к Максу, а как приехали, выяснилось, что он сбежал и его уже вторые сутки ищут. Василий истерить начал, что ему в Москву возвращаться нужно, на работу и всё такое. Ну, я его послал и остался. Артём замолчал, зачерпнул полную ложку мороженного, и, заметив мой выжидающий взгляд, протянул её мне. Пришлось съесть. — Как чувствовал, что должен остаться, потому что через день Макс мне сам позвонил из какой-то деревни. Я вызвал такси, забрал его и сразу в Москву поехали. Спрашиваю: «Что случилось?» А он такой: «Не помню». Так вот, после этого побега у него всё и началось. Нормально, нормально, а потом вступает. Раз так от стоматолога ушел прямо из кресла. А однажды в метро накрыло. Выскочил на первой попавшейся станции и втопил. Из кинотеатра может уйти и с лекции в институте. — И как долго у него этот приступ длится? — Пока не отвлечется от своего загруза. Задумчиво глядя перед собой, Артём наклонил голову. Косая рваная чёлка закрыла половину лица и свет упал так, что я отчетливо поняла, что знаю его. Когда-то давно, в далеком детстве мы гуляли вместе на детской площадке. Мне — четыре. Ему лет семь или восемь. Нам было неинтересно друг с другом. Каждый занимался своим, просто у его няни и моей мамы находилось много общих тем для разговоров. Но я его всё равно запомнила по тому, как он сильно заикался и иногда с большим трудом произносил слова, тогда как я в свои четыре уже болтала без остановки. Помню, ещё говорила маме, что этот мальчик очень глупый, раз не может выговорить ни «качели», ни «сосиска». Мама строго шикала, а дома объясняла, что люди заикаются не от глупости. А потом их семья куда-то уехала из нашего дома, и появился он только, когда я ходила в третий класс. Если бы не мама, я бы никогда не догадалась, что это тот самый заикающийся мальчик. Она сказала: «Он невероятный талант и звезда», что было воспринято восьмилетней девочкой с хорошо развитой фантазией абсолютно буквально. Звезда! Его привозили и увозили на красивой серебристой, как космический корабль, машине. А за спиной всегда висела большая-пребольшая скрипка. Стройный, очень гибкий с идеальной осанкой, гордо поднятой головой и этим огромным инструментом он действительно представлялся мне каким-то неземным ребенком. Который, в отличие от моих одноклассников, был всегда вежлив, улыбчив, хорошо одет, у него были большие белые, идеально ровные зубы, аккуратная стрижка и огромные голубые глаза. Блестящие, чистые и веселые. Какое-то время я даже любила его, пока он снова не пропал куда-то. — Я тебя помню, — я обрадовалась ему, как старому доброму знакомому. — Ты заикался и носил виолончель. Помню как-то шел дождь, ты выбрался из машины и сняв плащ, укрыл её, как будто девушку. — Конечно, знаешь, сколько она стоила? — Артём отставил чашку на стол. — За инструмент отец бы мне голову оторвал. — Это так здорово! Ты больше не заикаешься. — И не играю тоже. — Но почему? Ты же был звездой, тебя по телевизору показывали. Молодое дарование, мальчик-вундеркинд. Выражение игривой беспечности исчезло в долю секунды: — Мы это не обсуждаем. Сказал резко и безапелляционно, после чего открыл лоток с мороженым и принялся выкладывать его в остатки кофе. — Расскажи лучше о себе. — Я не знаю, что рассказывать. У меня ничего интересного нет. Учусь в школе. В десятом. Хорошо учусь. В основном сижу дома: или уроки делаю, или книжки читаю, или истории сочиняю. Вот и всё. — Что за истории? — Да так, нечто наподобие сказок, но со смыслом. Артём снова повеселел. — Ты знаешь, что такое смысл? Круто! — Если захочешь, могу потом дать почитать. — Лучше сама мне почитай. — Сейчас? — Конечно. Только выразительно. Пока Макс спит. А потом мы уйдем.