Время. Ветер. Вода

— Слушай, — ко мне подошел Рома. — Может, вам в Логове пожить? В комнатах. — Что за комнаты? — Там вечно кто-нибудь остается, если, к примеру, с родителями поругался или пьяным домой не хочет идти. Условия, сама понимаешь, какие — проходной двор, но есть ещё пара комнат, они на ключ заперты и внутри, говорят, нормальные кровати есть. Их Седой за деньги или за отработку сдает, если кому пожить приспичит или парочке какой-нибудь. — Кто такой Седой? — Главный наш. Ему двадцать два. Он в Шиномонтаже работает. Мы вас к нему отведем. — Я тут ничего не решаю, — сказала я. — Поговори с Артёмом. — Мне кажется, он на нас злится. — У него просто голова болит. Так бывает. Не обращайте внимания. У нас сегодня день сумасшедший был. — Кстати, Седой наверняка про Лодочника что-нибудь знает. Он тут про всех всё знает. А если не знает, то за деньги может узнать. — Это хорошо. Даже здорово. Я поговорю с Артёмом. Выслушав от меня про Седого, комнаты и Лодочника, Артём задумчиво покивал. Вспыхнувший приступ раздражения сменился деланной беспечностью. Я подумала, что он переживает из-за Вики и её разговора с Филом, не зря же тогда говорил про ревность, что не может не ревновать, потому что это у них семейное. Только почему он открыто не проявлял свою симпатию к ней, я понять никак не могла. Разве что пытался щадить чувства Макса, но из-за этой затянувшейся неопределенности всем было только хуже. Однако теперь его рука лежала у Вики на плече, и от этого казалось, что между ними уже всё решено. — Предлагаешь снять номера? — Просто передаю, что Рома сказал. Это как вы решите. — Ну, а сама-то ты чего хочешь? — поинтересовался Артём насмешливо. — Я хочу вернуться домой. — А как же дачный дауншифтинг? Разве после звонка родственникам тебя не отпустило? — Да, но в четверг обязательно нужно быть дома. Даже в среду. Потому что самолёт у родителей в пять утра. — Сегодня только понедельник. До четверга ещё уйма времени. Расслабься. — А что, если за это время вода не спадет? Как мне расслабиться? — Тяжелый случай, — он кивнул Вике. — Человек не умеет расслабляться. — Это всё от подавленных и нереализованных желаний идёт, — произнесла Вика тоном заправского психолога. — Ты слишком беспокоишься о чувствах других. Подумай о себе. Чего бы тебе на самом деле хотелось. — Вот-вот, — подхватил Артём. — Чего бы тебе хотелось? — Мне бы хотелось домой. — Да что ты заладила, как Одиссей, «домой, домой», — Артём развернулся ко мне. — Сама хвасталась своей фантазией. Вот и представь, что ты на райском острове, где нет ни прошлого, ни будущего. Просто здесь и сейчас. Небытие и наслаждение. Наслаждение и небытиё. Что может быть лучше? Если попросишь, я буду твоей Калипсо. Он шутил, однако Вика серьёзно насторожилась. — Это из-за того, что ты слишком зависишь от мамы, — неожиданно заявила она. — Собираешься до пенсии её слушаться? — Ты не понимаешь, — попыталась объяснить я. — Она просто сильно переживает за всё. Ей самой от этого плохо. А зачем я буду делать ей плохо, если люблю её? — Помнишь, ты спрашивала, почему ты чудная? — Вика недобро прищурилась. — Ты слишком нежная, жертвенная и наивная. И пока не научишься быть жёстче, всё так и будет, как с этими выброшенными игрушками. И смешно, и стыдно. Про игрушки я Вике не рассказывала. Посмотрела на Артёма, он потупился: — Ладно, давайте сходим к этому Седому. Мы остановились под вывеской «Марципан». — Я за пиццей, — объявил Макс. — Мне нужно нормально поесть. Куплю и приду к вам. — Только не вздумай никуда убегать, — Артём показал ему кулак. И действительно, Макс выглядел неважно: губы с силой сжаты, подбородок выдвинут вперед, в глазах — тоска. — Если что, мы потом в это Логово с ребятами пойдем, — Артём кивнул на Рому. — Про Лодочника узнаем. — Понял, — Макс накинул капюшон, сунул руки в карманы и направился в сторону широкой улицы со светофорами. В его обычно непринужденной и спортивной походке сквозила такая тяжесть, словно он был скован цепями и тащил за собой мешки с цементом. Мы проводили его взглядом. — Пойду с ним, — сказала я. — Я не ем торты и кофе не люблю. — Ты чего? — возможно, впервые на лице Артёма появилась искренняя растерянность. — Вы меня сами только что поучали, что подавлять желания плохо. Так вот, я хочу пойти с Максом, — и, не дожидаясь, что они на это скажут, я побежала за ним. Догнала и просто пошла следом, вглядываясь в трагическую спину и боясь нарушить горестное одиночество. Вспомнился недавний разговор с тётей Катей, когда я сказала ей, что тону и боюсь не выдержать этой глубины. А она ответила, что нужно перестать сопротивляться, и что если любишь по-настоящему, то нужно думать не о себе. Я должна была сказать ему нечто подобное. В тот момент мне это помогло. Ведь получалось, что если не можешь побороть эгоистическое стремление к взаимности, то вроде как и не любишь, а раз не любишь, то и страдать нечего. Макс заметил меня на пешеходном переходе и обрадовался. Ничего такого не сказал, но я почувствовала. — Давай ещё в аптеку зайдем? — попросила я. — Ногу натёрла. Болит. — Хорошо. — А ты от меня не сбежишь? — Не знаю, — он улыбнулся. — Можешь не сбегать? Пожалуйста. Я тут потеряюсь. Он взял меня за руку и крепко сжал: — Если побегу, держись крепче. — Тогда моим ногам точно придёт конец. Аптека попалась нам раньше, чем пиццерия. Я купила пластырь, влажные салфетки и жвачку. Макс бритвенный станок, пасту и две зубные щётки. Я посмотрела на него и тоже взяла пасту и щётки: себе и Вике. Пусть она и хотела меня обидеть, выставляя дурочкой, но её можно было понять. А когда вышли на улицу, Макс вдруг поднял голову вверх и замер. — Чувствуешь? — глубоко с упоением вдохнул воздух. Я принюхалась. Пахло свежим, тёплым хлебом и приближающимся дождем. — Идём, — и он повёл меня на запах. Долго искать не пришлось. Это была маленькая, уютная булочная, каких в Москве не осталось. Даже горячая выпечка из гипермаркетов не пахла так вкусно. На прилавке под стеклом лежали обсыпные булочки, рогалики, бублики, ватрушки. За ними несколько видов черного и белого хлеба, а в самом конце целый поднос с пирожками: круглыми, овальными, жареными и печеными. Макс остановился перед ними с лицом, каким он обычно смотрел на Вику. В ту минуту он совершенно точно позабыл о ней. — Что вы хотите? — подошла к нам продавщица. — А с чем у вас пирожки? — спросил он. — Да с чем хочешь, — она тут же принялась показывать. — Вот эти длинные с картошкой, эти с грибами, с капустой, творогом, печенью, с мясом. А круглые — сладкие. С вишней, яблоками, курагой. — Может, ну её пиццу эту? — спросил Макс с надеждой. — Ты какие хочешь? — Мама обалденные с капустой пекла. Самые лучшие. Но с картошкой я тоже люблю. — А я с вишней хочу и с яблоками. — Тёма с грибами любит. Давай всем возьмем. Увлёкшись, мы с какой-то необычайной детской радостью набрали семь пакетов с разными пирожками и сложили их в один большой. Но как только вышли на улицу, Макс, не тратя время на развязывание узелка, разодрал тонкую плёнку прозрачного пакетика и, задыхаясь от удовольствия, набросился на пирожки. — У мамы были круче, но эти тоже ничего. Попробуй, — достал ещё один пирожок и дал мне. Мы сели на металлическое ограждение перед магазином и стали есть. Густая, насыщенная влага стояла повсюду, размывая, словно акварель, очертания магазинов, домов и деревьев. Было душно и в расстегнутой куртке даже жарко. Дело шло к маю. — Слушай, Максим, — как заговорить про Вику я не знала. — А ты бы мог в меня влюбиться? Ну просто так. Чисто теоретически. Макс перестал жевать и уставился на меня. — Возможно. Я про это не думал. — Потому что я чудная? Некрасивая? Маленькая? — Вовсе нет, — справившись с удивлением, он проглотил кусок. — Просто не думал и всё. — Из-за Вики? — Ну, да, — обрадовался он подсказке. — Из-за неё. — Ты её любишь? — Давай дальше. — Я хотела сказать тебе, что если ты её по-настоящему любишь, то должен желать ей счастья. Он сосредоточенно нахмурился: — О чем вообще речь? — Я же вижу, как тебе плохо оттого, что она не с тобой. Перестань сопротивляться и просто плыви по течению. Тогда и тонуть не будешь. — Перестать сопротивляться? — лицо его сделалось мрачным и упрямым. — С какой стати? Я без борьбы никогда не сдаюсь. — Сам же говорил, что у тебя нет шансов… — Я передумал. Шансы есть всегда. Как думаешь, сколько денег ей нужно? — Но, Максим, это неправильно. Чувства же нельзя купить. — Разве? Не слышала, что она сказала? — тон его сделался злым. — А раз такое дело, то я в игре. — Где же ты возьмешь такие деньги? — Есть у меня один хороший знакомый… И у него их много. — Зачем же Артёму тебе помогать, если он сам в неё влюблён? — Серьёзно? — Макс хохотнул. — Вот это новость. Он тебе сказал? — Нет, но я же понимаю. Макс наклонился надо мной. — Поверь, во всём, что касается девок, Тёма бесчувственный гад. Я тебе уже как-то об этом говорил. Хочешь честно? Я кивнула. — Он мне сам деньги на Вику предложил, а я отказался. Просто верить не хотел. Понимаешь? Надеялся, что ошибается. А ведь он в первый же день сказал, какая она, и я с ним спорил до посинения. Но зато теперь у меня есть не просто шанс, а практически гарантийное письмо. Говорил он с упрёком и горечью. Но мне вдруг отчего-то стало ужасно жалко Вику. Она так старалась, так верила в себя. Макс словно прочел это на моём лице. — Не говори ей. Я сам, — помолчал немного. — Ты спрашивала, люблю ли я её. Да, люблю. Про это можешь сказать. И мы отправились через дорогу в Дикси за водой. Магазин был совсем маленький — едва развернешься, чтобы не сбить товары с полок. И я сбила. Не только из-за магазина, но и потому что задумалась о том, что говорил Макс. Задела локтем коробку с зелеными яблоками, коробка не упала, но яблоки, которые наполняли её с горкой, покатились. Макс к этому моменту уже ушел за водой. Я присела и только начала собирать яблоки, как тишина торгового зала вдруг наполнилась громкими, грубыми голосами и резким неприятным смехом. Подняла голову и увидела тех самых ужасных типов с бейсбольной битой и пистолетом. Вошли по наглому, как к себе домой, зачем-то пнули стоявшие у входа сложенные металлические корзинки, которые тут же с грохотом свалились, а когда проходили неподалёку от меня, Гашиш схватил мандарин и запросто кинул его в своего приятеля. Позабыв про яблоки, со скоростью гепарда я, минуя молочно-колбасные и конфетно-чайные отделы, которые, как водится, нужно пройти, чтобы добраться до напитков, бросилась искать Макса. Возле его ног стояла упаковка с Аква минерале, а в руках он крутил бутылку вина. — Уходим, — выхватила вино из его рук и сунула на полку. — Здесь Гашиш. — Кто? — Тот, который тебя ударил возле кафе. — Пучеглазый? Однако моего ответа не потребовалось, потому что они уже вырулили из-за стойки. Макс резко развернулся к ним спиной, и быстрым шагом мы направились к выходу. Наверное, именно наша поспешность и привлекла их внимание, потому что кто-то тут же крикнул в спину. — А ну стоять! — Кто это? — спросил второй. — Пока не знаю, но мне уже не нравятся. Мы ускорились. — Постой-ка, я узнал его! Вот сученыш! Тогда-то мы побежали. Промчались мимо кассы с молоденькой кассиршей, жавшегося неподалёку пожилого охранника и выскочили к шкафчикам для сумок. Вот там я и налетела на третьего, татуированного парня, который тут же широко расставил руки. — Опа! Попалась!?  От него сильно несло табаком и потом, и, едва я успела это почувствовать, как Макс ударил его в плечо, от неожиданности парень ослабил хватку, и через несколько секунд мы уже неслись через парковочную площадку, поперек которой стояла здоровая машина этих уродов. Я держалась за руку Макса так крепко, как могла. И если до этого я думала, что моим ногам вот-вот придет конец, то сильно ошибалась — я их не чувствовала. Ещё утром, когда мы бежали с Викой от дурочка Колюни, мне казалось, что быстрее бегать я просто физически не способна, но то ли Макс, подобно Гермесу, нёс меня каким-то волшебным образом, то ли я себя сильно недооценивала. Мы влетели в первый попавшийся двор и чуть притормозили. Макс огляделся. Было темно и после фонарей на улице видно очень плохо. «Упыри», как называла их Вика, бежали за нами буквально попятам. Так, что я могла слышать их голоса. Макс метнулся к ближайшему подъезду, широко распахнул дверь, но передумал и потащил меня под окна дома в сторону подвала. И только мы успели спуститься по лесенке вниз и притаиться в нише подвального колодца, как наши преследователи остановились возле подъезда. — Внутрь забежали, — сказал Гашиш. — Сколько здесь этажей? — откликнулся другой. — Пять вроде.  — Зуб даю, на последнем сидят. — Дайте замочить кого-нибудь, не, ну дайте, — подал голос третий. — Тебе, Харя, всё мочить, — наспех ответил Гашиш. — Сначала пытать будем. Мне нужен второй говнюк. Я ему обещал язык отрезать. Ладно, ты здесь стой. Ловить будешь, если вдруг выскочат. Только не как в тот раз. — Да нормально всё. Не мог же я битой в магазине махать. У меня условный ещё не кончился. Хлопнула дверь подъезда. Чиркнула зажигалка. Потянуло сигаретным дымом. Макс осторожно высунулся и снова спрятался. Затем крепко обхватил мою голову и зашептал прямо в ухо: — Идем сейчас. Под окнами. Тихо. Но главное — быстро. Я хотела сказать, что не смогу и тихо, и быстро, но он закрыл мне рот ладонью, после чего подсадил. Чтобы Харя не заметил, я выбралась из подвального отсека на четвереньках. Осторожно оглянулась. Он курил, пристально глядя на подъездную дверь. В одной руке — сигарета, в другой — бейсбольная бита. Вжавшись в стену, на полусогнутых я пошла вперед, а через пару секунд Макс уже был рядом. Обогнал, взял за руку. Мы незаметно прошли два следующих подъезда и только добрались до последнего, как на улицу со злобными матюками выскочил Гашиш. И, почти сразу заметив нас, заорал: "Веня, окружай! Харя, за мной! Больше не прячась, мы помчались в конец дома. Свернули за угол и остолбенели. Перед нами простирался тот же пустырь, через который мы шли из санатория. Я узнала это место по темному силуэту водонапорной вышки. Бежать по пустырю было равносильно самоубийству. Сходить за машиной и догнать нас на открытой местности у них заняло бы меньше времени, чем у нас добежать до его середины. Поэтому вместо того, чтобы кинуться к пустырю, Макс, не раздумывая, подлетел к водосточной трубе дома, потряс, затем схватил меня в охапку и просто посадил на неё. К счастью, на высоте первого этажа вдоль стены проходила другая труба. Мне удалось уцепиться и, встав ногой на крепление водосточной трубы, выпрямиться. Слева на втором этаже был балкон, справа — окно. — На балкон давай! — тяжело дыша, распорядился Макс. — Не могу, — пролепетала я. Я действительно больше не могла. Ноги подгибались, руки дрожали, толстая подошва ботинка соскакивала с крепления, и я готова была свалиться в любую секунду. Тогда Макс, подпрыгнул, одной рукой уцепился за горизонтальную трубу, коленями обхватил водосточную и каким-то невероятным образом очутился прямо за мной. Жестяная труба опасно заскрипела, но он уже лез на балкон. Вскоре, стоя с обратной стороны балкона, он наклонился и потащил меня за руку. На миг показалось, что я уже сорвалась и лечу вниз, но пальцы сами собой стиснули перила балкона и, перевалившись через них, я рухнула на холодную плитку. Упала на живот и чуть не застонала от напряжения. Макс же присел на корточках рядом и, судя по виду, был готов лезть дальше. Едва мы успели немного перевести дух, как снизу послышались голоса. — Куда делись? — На пустыре надо искать. Давай, Веня, за машиной шуруй, а мы здесь пошарим. — Ладно, Гаш, остынь, — откликнулся тот. — Нас вообще-то бабы ждут. Обидятся, потом одним шампанским не отделаешься. — Точно. Поехали уже водку пьянствовать, — поддержал его Харя. — В другой раз поймаем. — Ленивые вы, сволочи, — проворчал Гашиш. — Чёрт с вами. Но в следующий раз попадутся, точно убью. Порывистый ветер, задувая в щель между полом и бортиком, приятно холодил разгоряченную кожу. И я бы пролежала так вечность, если бы до нас вдруг не донесся скрипучий старческий голос. — Кто там? Осторожно поднялась с живота на колени. Макс приложил палец к губам. — Кто там? — повторил голос. Балконная дверь была приоткрыта. — Почему вы не отвечаете? Я же знаю, что вы там, — продолжала говорить нам женщина, но свет в окнах не горел, и за белым кружевным тюлем разглядеть, что происходит в комнате, было невозможно. — Вы грабители? Не бойтесь, я не буду звонить в полицию. Идите сюда. Она помолчала, мы с Максом переглянулись. — Я всё равно слепая и ваши лица не увижу. Идите, идите. Только балкон за собой заприте. Третий день открыт, просквозил всю квартиру. Манька, сиделка моя, запропала куда-то. Боюсь, случилось чего. А Станислава Афанасьевна сама при смерти, с постели не встаёт. Так что закрыть его некому. У меня-то ноги никак не ходят. Вот уж второй год. Не разгибаясь, я приподнялась и, осторожно поддев пальцем ограничитель, раскрыла балконную дверь. В нос тут же ударил едкий запах мочи и лекарств. С левой стороны от меня высилась огромная деревянная стенка, за стеклом которой слабо мерцали бокалы, справа стоял письменный стол, всё пространство над которым было увешано рамками для фотографий. Под ногами я почувствовала мягкий ковер и сделала пару шагов. — Вот и хорошо, — донеслось из дальнего угла. — Будьте любезны, принесите водички, пожалуйста. — Здравствуйте, — сказала я. — Мы не грабители. От хулиганов пришлось спрятаться. Мой охрипший голос звучал нервно. — Так ты девочка?! — радостно воскликнула старушка. — Или же… Стой. Подойди-ка сюда. Дай руку. Глаза немного привыкли к темноте, и я смогла разглядеть высокую кровать и белое пятно лежащего на ней человека. Приблизилась, и запах мочи усилился многократно. Преодолевая брезгливость, протянула руку. Ей навстречу потянулась костлявая рука старушки. Схватила холодными, шершавыми пальцами и принялась ощупывать. — Нет, ты не дух. Ты живая. Тёплая девочка. Нежная. Вода на кухне. Неси сюда весь графин. Кто знает, когда здесь ещё люди появятся. — Вы что тут совсем одна? За вами никто не ухаживает? — Конечно, одна. Маня-то не пришла моя. Звоню ей, дома нет её. Третий день уж. Хорошо у меня тут на столике всегда водичка припасена. В комнату вошел Макс: — Свет можно включить? — А ты кто? — спохватилась старушка. — Голос какой-то знакомый. Ты чей? — Я не местный, — ответил он и, не дожидаясь разрешения, зажег свет. Мы оба зажмурились, а старушка даже не заметила. Я пошла на кухню, там тоже стояла приличная вонь. Пахло чем-то протухшим. На плите обнаружился испорченный куриный бульон, а на подоконнике скисший, заплесневелый творог. Похоже, Мани не было больше трех дней. Я взяла графин, треснувшую чашку, потому что все чашки были с трещинами, и отнесла старушке. — Помоги-ка мне сесть, — попросила она Макса. И тот спокойно, не кривясь и не возражая, наклонился к ней, будто зная, что делать, старушка обхватила его шею руками, он разогнулся и приподнял её на подушки. — Ох, хорошо как, — выдохнула она. Я протянула чашку. Старушка поднесла её к пересохшим, покрытым трещинами губам и стала с жадностью пить. Она была похожа на скелет. — Вам поесть нужно, — сказала я. Старушка кивнула: — Было бы неплохо, но кто ж меня кормить-то теперь будет? Серые глаза Макса выражали неподдельную озабоченность. — Иди приготовь что-нибудь, — велел он мне. — Что? — Кашу свари. — Я не умею, — призналась я. — Так я и думал, — буркнул он, и мы пошли вместе на кухню. На подвесных полках нашлись банки с крупами. В холодильнике полный, не раскрытый пакет молока. Макс взял пачку геркулеса, насыпал в маленькую кастрюльку, залил молоком, включил газ. — Надо бы её помыть, — сказал он. Я понимала, что он прав, но совершенно не представляла, как можно помыть парализованную старушку. — Ванну набери, а я отнесу. — Может, так нельзя? — Можно. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Матери помогал, когда она сиделкой работала. И тогда мы с ним, как в тот наш первый день знакомства, молча, но довольно слаженно занялись приведением старушки в порядок. Помыли, пересадили в кресло, а пока я меняла постель, Макс кормил. Всё это время она не переставала с нами разговаривать. Сначала благодарила и говорила, что нам не обязательно этого делать, а потом начала рассказывать про себя. Что она бывшая учительница, что в двадцать лет приехала в посёлок, но тогда ещё это село было и школа сельская, и дети разновозрастные в одном классе учились, потому что учителей не хватало. Потом переключилась на реку и её разливы. Про то, что в советское время, когда поселок отстраивали, сделали здесь хорошую большую переправу, а когда она от времени разрушилась, на её месте построили невысокий мост, который теперь затапливает каждый год. Потом, утомившись от разговора, старушка попросила уложить её в кровать, и уже пребывая в каком-то полусне-полубреду, внезапно начала говорить про духов. Что они приходят к ней каждую ночь, сидят у изголовья и зовут с собой. Но она не собирается никуда уходить, потому что река задолжала ей жизнь. Якобы когда-то давно зимой она привела на реку одного дурного человека и разбила под ним лёд. Река приняла его, и той же ночью старушке приснилось, что за такую жертву ей причитается другая жизнь. Мы послушали всё это немного, а потом пошли к её соседям и объяснили ситуацию. Соседка — неприятная женщина лет тридцати с обвисшим животом и бесформенной грудью, заявила нам, что в прислуги она не нанималась, и у неё самой пожилая мать. После чего вышла сама «пожилая мать», выглядевшая гораздо привлекательнее дочери, и отправила нас на третий этаж, где нам и удалось договориться с матерью-одиночкой, что она будет какое-то время ухаживать за старушкой, пока той не пришлют новую сиделку. За деньги разумеется, которые ей дал Макс, пообещав назавтра принести ещё. А когда вернулись в квартиру, выключили везде свет и стали прощаться, старушка вдруг ни с того ни с сего сказала: — Ничего, ничего, всё пройдет. Всё течет, всё меняется. Все движется, и ничто не остается на месте. И никто не был дважды в одной реке. Ибо через миг и река была не та, и сам он уже не тот… Всё пройдет, Котик, всё изменится, и ветер, и время, и вода… Всё успокоится. — Что? — Макс оторопел. Но старушка замолчала и отключилась. — Ты слышала? — спросил он. — Или у меня галлюцинации? — Слышала, — подтвердила я. В немом потрясении мы вышли на улицу и, не торопясь, двинулись через пустырь к санаторию. Уже совсем стемнело. Макс был потерян, он никак не мог поверить в то, что она это сказала. Я объяснила, что есть вещи, которые люди всегда говорят и повторяют друг другу, поэтому в таком совпадении нет ничего особенного, но он всё шел и качал головой, а потом вдруг остановился и спросил, где пирожки. И только тогда я вспомнила, что они остались в шкафчике в Дикси, а в моём кармане ключ от него. Макс сказал, что очень жалко, особенно капустные и завтра он их обязательно заберет, потому что капустные самые вкусные на свете, а потом вдруг, не закончив говорить, заплакал. Натянул по самый нос капюшон, ушел вперед, чтобы я не видела, и всю дорогу до самой калитки утирался рукавом.