Пуговицы

Я отдала Ольге Олеговне ключ и даже отсидела последний урок, чтобы потом пойти к Бэзилу.   Лиза на занятия не пришла, и Липа долго допытывался, куда она делась, но я ответила, что ничего не знаю, в глубине души надеясь, что ей хоть немного стыдно.  — Чё хмурая такая? — как только мы попрощались с Филом, Бэзил широким замахом закинул руку мне на плечо.   — С Лизой поссорилась. — Расскажешь? — Нет.  Он скорчил кислую мину и до его дома шли в обнимку, но молча. Каждый под своим капюшоном. Дождь казался бесконечным. За его блёклой пеленой мир стёрся. Всё остальное тоже было блёклым, предсказуемым и безрадостным. Бэзил грел, но тепла от него не шло никакого. Или просто я успела слишком сильно промёрзнуть, чтобы это почувствовать. У семьи Бэзила была большая квартира в новостройке, а у него своя собственная комната. Просторная, с огромной лоджией и маленьким диванчиком на ней, где он совершенно открыто курил, и его мама делала вид, что ничего не замечает. Она была дома, но работала и встречать нас не вышла. Прошли прямиком в комнату. Бэзил мимоходом ткнул ноут. Тот тихонько зашелестел и вынырнул из сна громким: «Не плачь, прошу. Я тоже не вывожу». Широко расставив руки, я свалилась на кровать и замерла.  Постоянная усталость не проходила, как и простуда. Но у Бэзила было хорошо. Воздух чистый и всё чистое. По полу босиком ходить можно. А кровать широкая и мягкая. На такой кровати я бы тысячу лет проспала, может, выспалась, наконец. Бэзил, по-прежнему молча, стал переодеваться в домашнее. Успел скинуть пиджак на спинку стула и снять штаны, когда ему кто-то позвонил. Так что ещё минут семь, пока он, рассекая туда-сюда по комнате в трусах и расстёгнутой рубашке, перекрикивал музыку, болтая о своих футбольных тренировках, я, глядя в потолок, отлёживалась тюленем и представляла, как будто это моя комната. Мы друг друга не стеснялись. Привыкли обходиться без этого.  Когда-то Бэзил нравился мне как парень. Он вообще многим нравился. Это делало его наглым и самоуверенным, а может, наоборот наглость и самоуверенность делали его привлекательным, трудно сказать. У нас с ним даже были недели две нервной, сумасшедшей влюблённости. Такой, когда не понимаешь, то ли хорошо тебе, то ли ужасно плохо, круглосуточно переписываешься и никак не можешь отлипнуть друг от друга. Но потом начались ссоры. Ему казалось, что я на него давлю, а мне, что он не считается с моим мнением. В общем, после разодранного в клочья учебника химии и разбитого телефона мы очень быстро разлюбили друг друга и вышли на «новый уровень отношений». Который оказался намного комфортнее. Больше никто никого не прессовал и ничего не требовал. Стало спокойно и просто. Даже лучше, чем прежде. А уже немного позже появилась договорённость о том, чтобы делать вид, будто мы вместе. Начал это Бэзил, когда к нему докопалась Лёвина, и он, чтобы избавиться от неё, наплёл, будто всё ещё встречается со мной, и если я вдруг узнаю, что он с ней мутит, то прибью обоих. Сначала меня это разозлило, но потом самой понадобилась его помощь. Жирный Жора с приятелями повадились поджидать нас с Лизой после уроков и доматываться с тупыми шутками и приставаниями. А Бэзил, хоть и говнюк, но не трус.  На следующий день он действительно подошёл к Жоре, отозвал его в сторону, и они в рекреации у подоконника что-то долго выясняли, а все остальные парни с интересом за этим наблюдали. Но никто не подрался, разошлись мирно, и Жора отвял. Вот и получилось так, что мы оба нужны друг другу. Закончив разговор, Бэзил остановился напротив кровати. Тело у него было – сплошные высушенные мышцы. Как у легкоатлетов. На мой вкус, слишком жилистое и худое. Но сам себе он нравился. Да и моё мнение в этом вопросе особо не требовалось.  Я села.  Бэзил навёл на меня телефон, сфотографировал и показал фотку. Взъерошенные волосы, цвет лица в тон скандинавскому блонду, на верхней губе зрела лихорадка, а глаза такие, словно я под кайфом. — Устала, наверное, — оправдываясь, сказала я.  — В последнее время ты мне вообще не нравишься.  — Ну, извини, — я откинулась обратно на кровать. — Сейчас ещё немного полежу и уйду. — Лежи, — милостиво позволил он.  Постоял немного надо мной, потом сел рядом. — Что всё-таки происходит? — Сложно сказать… Такое чувство, как будто я выброшенная и никому не нужная. Ещё немного и меня вообще смоет этим дождём к чёртовой матери. — Это из-за бабки? — С ней было ужасно, но хотя бы понятно.  — Скучаешь по выносу мозга и скандалам?  — Нет, конечно, но я к этому привыкла и почти не замечала.  — Ага, не замечала. Поэтому после школы сидела до упора в ТЦ? — Всё равно с ней был хоть какой-то порядок. А ещё еда и свет иногда горел. Сейчас только и экономим на всём. Кощей под дверью ванной стоит, слушает, сколько я воды потратила. Не орёт, как Яга, но пилит постоянно. В грязных ботинках по квартире ходит, вещи не стирает, посуду за собой не моет… Нудит, что мы всё потратили на похороны Яги, и теперь вся его зарплата на коммуналку и жратву уходит. Если бы она хоть была, эта жратва. — И что делать? — Без понятия. Если только школу бросить и работать пойти, но до ЕГЭ всего ничего осталось.  — Может, тебе продать что-нибудь? — У меня ничего нет. Если только душу, но кому она сейчас нужна? — Да… С телом как-то попроще будет. — Это не мой вариант. Он, наконец, натянул красные клетчатые штаны. — Хочешь, вместе что-нибудь замутим?  — Что замутим?  — Пока не придумал. В комнату вошла мама Бэзила. Привычки стучаться у неё не было, она, вероятно, единственная, кто не сомневался в наших истинно-дружеских отношениях, даже если бы застала его в трусах.  За ней рыжим пушистым шариком вкатился карликовый шпиц Мося и тут же запрыгнул мне на колени.  — Ребята, хотите чаю? – крикнула мама, думая, что из-за музыки мы её не слышим. Она была точной копией Бэзила, только с волосами.  — Давай, тащи, — одобрительно махнул рукой он. — И еды какой-нибудь для Микки. — Спасибо, не надо, — из вежливости попыталась отказаться я. — Дают — бери. Пора бы усвоить, — поучительно произнёс он. — Могу предложить зефир в шоколаде и ванильные пряники. — Пойдёт, — одобрил Бэзил. — Только этого хорька забери. Он схватил уютно устроившегося у меня Мосю и кинул на пол. — А что там про Сорокину слышно что-нибудь? — мама задержалась в дверях с таким откровенным любопытством, что стало ясно, чай она предложила нам лишь для того, чтобы об этом спросить. — Нашли убийцу? — Мам, — Бэзил строго посмотрел на неё исподлобья. — Мы же договорились не обсуждать эту тему. — Я и не обсуждаю, просто интересно, есть ли новости. — Нет никаких новостей, —  раздражённо фыркнул Бэзил. — Но Маша ведь дружит с Тамарой Андреевной. Она ничего не рассказывает? — Завтра похороны, — сказала я. — Их организует школа, потому что у Надежды Эдуардовны родственников не было. — Серьёзно? – мама Бэзила удивлённо скривилась, но перед тем, как закрыть за собой дверь, добавила. — Так этой стерве и надо. Когда звук её шагов стих, я вопросительно повернулась к Бэзилу. — Не-не, — замахал он на меня руками. — Давай лучше про Лизу, Кощея, про деньги, а про Надю не хочу. Надоело. — Слушай, Вась, — не вставая, я поймала его за руку и усадила рядом. – А хочешь, я тебе про Лизу свою тайну расскажу, а ты мне про Надю? Про Лизу очень интересная тайна. Правда. Она тебе понравится. Кстати, физручки она тоже касается. И меня касается. И Лизы. Бэзил придвинулся и обнял за плечи.  — Знаешь, за что я тебя люблю? За то, что с тобой никогда не бывает скучно. Такое чувство, что у тебя постоянно где-то свербит. Но, поверь, эта тема гнилая. Даже если ты и узнаешь чего-то, то никому от этого лучше не будет. По крайней мере, Надя твоя уже не воскреснет. — Она не моя. — Ну, вот и всё. Гадина она была. За то и поплатилась.  — Рассказывай уже, — я ущипнула его за ногу. — Рано или поздно всё равно всплывёт. Пойду вот сейчас к твоей маме, и она мне просто так всё расскажет, без всяких сделок. — Смотрю, тебе резко полегчало, — Бэзил принялся энергично лохматить мне волосы обеими руками.  Я его отпихнула, и мы немного повозились. Музыка продолжала играть. После чего он вскочил, открыл дверь в лоджию и, стоя там в дверном проёме, закурил. — И какие же у меня гарантии, что твой секрет стоит моего? — Честного слова недостаточно? — На самом деле, ничего такого. Ты же про Антона знаешь? Ну, что он пять лет в колонии просидел. Так вот, это Надя на него заяву накатала, что он типа её изнасиловал. Но это был гон. Она сама до него целый год доматывалась. Письма писала, преследовала… — начал Бэзил спокойно, но постепенно стал заводиться. — А потом вот так отомстила. Мама, когда узнала, что она к нам в школу заявилась, вообще в осадок выпала, пошла Тамару просить, чтобы её убрали. Но Тамара упёрлась и ни в какую. Видите ли, ей жалко Наденьку, а Антона, блин, не жалко? — Вот это да! А чего ты раньше не рассказал? — Это не лучшие подробности биографии. — Не твоей же. — Слушай, мне Антон, как брат и отец вместе взятые. Всё, что касается его, касается меня. Ясно? Я за него любому горло перегрызу, виноват он или нет. Я её вообще видеть не мог. На кой ещё перетирать то, чего не было? Оно мне надо, чтобы по всей школе трепали? — Я бы никому не сказала. —  Короче, чего сейчас-то? Проехали. У Антона даже её записки остались. Он их в суде показывал, но на них никто не смотрел. Смотрели только на бедную Наденьку… Тварь конченую. Мать её тоже ненавидит. — Давно это было? — Ну, считай три года назад Антон вышел. И там пять. Получается восемь лет, — Бэзил вернулся в комнату. — Давай свой секрет выкладывай. Посмотрим, наколола ты меня или нет. — Короче, — я попыталась сделать равнодушное лицо. — У меня есть запись, где Надя целуется с Томашем. Я показала её Лизе, а Лиза стала шантажировать этим Надю. — Ого! — наклонившись над ноутом, Бэзил вытаращился и замер. Музыка резко вырубилась. — И чего? Удачно? — Нет. Лиза подкинула ей флэшку в сумку, а Надя сделала вид, что ничего не находила.  — Флэшку? – Бэзил поморщился. – Чё, реально ими кто-то пользуется? Почему она не отправила по почте или в соцсеть? — Потому что отправить и не запалиться сложнее, чем не запалиться с флэшкой. А если бы Надя пошла в полицию, и они отследили, откуда отправлено сообщение? — Вообще-то для таких вещей существует VPN.  — Можешь меня не перебивать? Я даже не знаю, каким образом Лиза собиралась деньги получить, не в этом суть. Суть в том, что она это сделала. Я её просила не делать, но она всё равно сделала. Понимаешь? — Бли…и…ин, — Бэзил раздосадованно потёр бритую голову. – Ну, почему я не знал? Организовали бы всё в лучшем виде. Я бы к Наде напрямую пошёл. Сказал бы: «Вот, тварь, либо мстить тебе за дядьку буду, либо денег давай». Она бы точно повелась. Отвечаю. Надя знала, как я к ней относился, и точно повелась бы…. — Я же объясняю, что не хотела этого. Ты меня не слышишь, что ли?!   — Как же жалко, что всё сорвалось! — продолжал сокрушаться Бэзил. — Кажется, следующим будет твоё признание в том, что это ты запихнул её в колодец. — Прежде, чем ещё что-либо скажешь, — он погрозил пальцем. — Сначала подумай. — Вообще-то я надеялась на поддержку, — я встала.   — Хочешь пива? — Бэзил полез под кровать. — Какое ещё пиво? Холод дикий. Пойду домой. Спать хочется. — Мать чай с зефиром обещала. — Я расхотела. В следующий раз. Всю ночь меня дико знобило и пробирало леденящей дрожью. Кощей тоже кашлял. Из-за подгоревшей вермишели на кухне осталось приоткрытым окно, а заставить себя встать и закрыть его сил не было. Мысли то и дело перескакивали с живой Нади, красотки с ледяными глазами, на мертвую: спутанную мочалку волос и неестественно искривлённую кисть руки.  С Нади, игриво мурлыкающей на уроках физкультуры, на безумную, злобную фурию в учительском туалете. Если бы не та последняя сцена, если бы не сон, я бы, наверное, и не думала столько об этом. Не цеплялась за какие-то объяснения. Однако чувство, будто я имею к её смерти какое-то отношение, засело неприятным навязчивым мотивом.  Флэшка – шантаж — Лиза, похороны — дохлый хомяк — Пуговицы, Томаш — растяжка — звонок из зазеркалья, зефир с пивом — Бэзил — дождь, дождь, дождь. Мне было плохо. Болезненно плохо. Сработал будильник, но я лежала и лежала, не в состоянии подняться, а когда заставила себя разлепить глаза, на улице было уже светло. Это означало, что я всё же уснула, хотя совсем не чувствовала, что спала, и даже не слышала, как ушёл Кащей. Встала, попила тёплой воды из чайника, обложилась бумажными платками и снова завалилась в постель, а проснулась – наступил вечер и в соседней комнате работал телевизор. Из всех пришедших сообщений ответила лишь Бэзилу, что болею, выпила таблетку аспирина и в следующий раз проснулась только с новым будильником. На первом уроке должна была быть важная контроша по математике, поэтому пришлось идти.  Ботинки просохнуть так и не успели. Из-за чашки сладкого утреннего чая с куском белого хлеба желудок чувствовал себя отвратительно. Но температура как будто бы спала, и во всем теле ощущалась слабость. Я тащилась по тёмной сырой улице и думала о том, что, когда стану самостоятельной и независимой, обязательно найду себе такую работу, где не нужно рано вставать. Или лучше сделаюсь начальником и прикажу поставить в своём личном кабинете большой мягкий диван.  Приходя на работу, буду запирать кабинет и спать на этом диване. А ещё заведу своего водителя. И поселюсь где-нибудь в центре Москвы, там, где нет стройки, кранов и всякого дерьма под ногами, и пока он везёт меня на работу, буду досыпать в машине.  С одной стороны нашего дома прошлой осенью сломали пятиэтажку и обнесли деревянным забором с зелёной тканевой сеткой, а на месте прежней заасфальтированной дорожки сбили узкий, вечно утопающий в грязи деревянный настил. Всю зиму там работали краны, но выше забора ничего и не выстроили, а весной кто-то проломил в нём большущую дыру, так что ходить приходилось с риском кувырнуться  в яму с трубами и торчащими острыми железяками. В школу можно было попасть и в обход, но потратив лишние семь минут. С утра – вообще не вариант. Там-то меня и догнал Липа. Шли по настилу один за другим. — Привет. Подготовилась к контроше? — Неа.  — Хочешь опять свалить? — Хочу. Но не буду. Всё равно идти некуда в такую рань. Дома дед, а от холода я скоро сдохну.   — Лиза говорила, что вы ходили к Наде убираться. — Да? — я обернулась. — И чего? — Осторожно! — Липа предупреждающе вскинул руку. Мы как раз проходили мимо дыры. — И чего? — повторила я. — Нет, просто любопытно. Рассказала про дохлого хомяка. — Что ещё она рассказала? — Только про хомяка. Печальная история. Жалко его. У меня же тоже хомяк. Дошли до конца забора и поравнялись. Липа был мелкий, чуть выше меня, глазастый и суетливый. — А Надю тебе не жалко?  Шумно пыхтя от ходьбы, он задумался. — Не знаю. Но я рад, что пришёл новый физрук.  — Ты же терпеть её не мог. — Подумала, что я бы мог её убить? — рассмеялся он. — Кто знает? Обычно вот такие тихие ботаники, как ты, и оказываются в итоге преступниками. Закатив глаза, Липа тяжело и протяжно вздохнул. — Если я кого и мечтал убить, после каждого её урока, так это себя. Контрольная была сложная, но меня занимало совершенно другое.  Взгляд настырно упирался в спину на второй парте.  За кого Надя держала Томаша? За маленького питомца или он всё же имел право голоса? Насколько она вообще была с ним откровенна? Рассказывала ли о флэшке? Ведь если ему известно о записи, объяснять ничего не потребуется.  Я должна была набраться смелости и поговорить с ним насчёт растяжки.  Но почему за эти дни ничего не выдало его особенного расстройства? А выражение лица оставалось таким же ровным и невозмутимым, как всегда?   Томаш не был замкнутым, нелюдимым или мрачным. Он охотно общался со всеми, кто проявлял к нему интерес, разговаривал, смеялся и рассказывал истории. Держался доброжелательно, но на расстоянии, ничего про себя не поясняя и не спрашивая. А когда заканчивались уроки, домой шёл всегда один. За полтора года учёбы у нас он так ни с кем не подружился. Всё, что мы знали о нем, это то, что ездил он на автобусе, и что у него была младшая сестра, которая училась в четвертом или пятом классе.  Я была уверена, что самомнение Томаша зашкаливает. Типа он такой умный, красивый, хороший и правильный, а мы – низкопробная районная шушера. И не только из-за того, что он так нелепо и обидно меня послал, скорее из-за ситуации, случившейся чуть позже, в декабре.  Было холодно и шёл снег. На ступенях школы под козырьком стояла девочка. Расклешённая юбочка, два хвостика, за спиной массивный портфель. Она жалась, стараясь увернуться от радостно вылетающих из школы девятиклашек.  Я узнала в ней сестру Томаша и притормозила. — Отошла бы, а то затопчут.  Девочка послушно сделала шаг назад, но не ушла.  — Ты к брату? Она кивнула. Какой-то придурок, закидывая рюкзак на плечо, чуть не заехал ей по лицу, и я едва успела отдёрнуть её в сторону. — Идём внутрь. Там безопаснее и теплее, — я отвела её к столику охранника.  — Стой здесь. — Спасибо, — прошептала девочка и по её щекам потекли слёзы. — Я телефон потеряла. Его украли. Положила рядом с собой, когда переобувалась, а потом смотрю — пропал.  — Хороший телефон? — Конечно, хороший. Он же мой. Она дрожала, как осиновый лист, и я накинула на её плечи свою куртку.  — Не расстраивайся. С телефонами так часто бывает. Они ломаются, разбиваются, пропадают. К этому нужно привыкнуть. — Что ты тут делаешь? — раздался за спиной голос.  Я выпрямилась. Сзади стоял Томаш.  — У меня телефон украли, — повторила девочка. — Понятно, — брат снял с неё портфель. — Если локация была включена, — сказала я. – Можно попробовать его найти. Мы один раз так вернули телефон. — Спасибо, — на меня он даже не взглянул. —  Сами разберемся. Я протянула руку: — Куртку можно забрать? — А, да, конечно, — он снял мою куртку с сестры и передал мне.  Когда же я отошла в сторону и остановилась, чтобы одеться, то услышала, как он сказал сестре: — Я тебя предупреждал с незнакомыми не разговаривать? — Но это же Микки из твоего класса.  — Откуда ты знаешь, что она Микки? — Все её так называют. Она же популярная и крутая. — Какая глупость, — недовольно проворчал он. — Это плохая популярность. В следующий раз не разговаривай ни с ней, ни с другими «крутыми». А с телефоном сейчас решим.  Томаш поднял голову, и мы встретились взглядом. Он понял, что я всё слышала, но ничуть не смутился.  После жестокости я больше всего ненавидела в людях самодовольство и снобизм. Наверняка их семья, судя по фамилии, переехала из какой-нибудь Польши или Чехии, где у него была насыщенная, благополучная жизнь, и где он кинул не одну девушку. Не решив ни одной задачи, я сдала пустой листок. — Я кое-что придумал, — загадочно сообщил Бэзил, когда на биологии, поменявшись местами с Филом, я пересела от Лизы к нему. Но рассказать он ничего не успел, потому что в класс заглянула Ольга Олеговна и громогласно выкрикнув: «Иванова! Выйди», скрылась за дверью.  — Сходите с Лизой Ткаченко, уберитесь, — протягивая тот самый ключ от Надиной квартиры, приказным тоном велела она. — Вчера поминки были. Остался бардак. Мне сейчас некогда кого-то ещё искать. — Я сама схожу, без Ткаченко. — Тогда возьми кого-нибудь мальчиков. Пришлось стол у соседей просить и шкаф двигать. Кого тебе отпросить Стёпина? Краснова?  — Томаша, — неожиданно выдала я, отчётливо осознавая, что «час икс» настал.