Ечэнь

— Ечэнь. Первое имя Главы ощущается подобно шипучей конфете, щекотно дрожащей на самом кончике языка. Хуа Бинань перекатывает эту конфету во рту, смакуя сладость — если та окажется ядовита, не лишним будет насладиться вкусом перед смертью. Определение способа кары и степени ее изощренности предстоит обладателю имени. Хуа Бинань невольно растягивает в улыбке уголки губ, ощутив подстегивающее нутро любопытство. Никто ранее при нем не осмеливался обратиться к Главе Цзян подобным образом — и участь наглеца, осмелившегося на подобный шаг, оставалась загадкой. Хотя одно исключение все же было: во время редких встреч Цзян Си с сестрой Хуа Бинань имел возможность отметить, как тот морщится при редком звуке первого имени, будто бы от досады на само обладание им. «Ечэнь», произносимое мягким женским голосом, таило в себе в равной степени грусть и нежность... и нечто еще, густо укрытое зарослями цветов поллии, известное лишь им одним. Хуа Бинань солгал бы, сказав, будто не испытывает уколов ревности; но Хуа Бинань привык лгать. Ни словом, ни делом он не выказал своего недовольства, однако удвоил рвение, с которым исполнял каждое повеление своего Главы, предугадывая каждую его прихоть, словно набрасывая на плечи Цзян Си одно за другим плотно обнимающие его змеиные кольца. Каждое новое касание за гранью допустимого, каждое будто бы ненароком оброненное слово становилось в умелых руках шелковым поясом, обвязывающим тонкое запястье с родинкой, прядями длинных волос, запутавшихся среди чужих, и длинным языком, то и дело жалившим сжатые губы. Цзян Си дозволял не все и не всегда, и тем увлекательнее были эти ухаживания для обеих сторон. Не раз и не два Хуа Бинань обжигался о жгуче-ледяной яростный взор и отступал под градом из едких фраз — но лишь затем, чтобы, зализав раны, вновь штурмовать эту крепость. И у крепости было имя. Оно влекло Хуа Бинаня, как мотылька манит живой огонь. Последние дни звучание этого зова неустанно шелестело в его мыслях, стоило Цзян Си очутиться поблизости. В хищно-заостренном облике Главы Хуа Бинань невольно улавливал взглядом плавные черты. Будучи созвучны имени, те выдавали тщательно скрываемую мягкость: опущенные длинные ресницы, расслабленно приоткрытые лепестки губ, скользящая по затылку ласковая ладонь. Но Цзян Си, будто затаившаяся кобра, в любой момент мог укусить излишне наглую руку — и Бинань был осторожен. Он придвигался ближе и ближе, прощупывая почву под ногой перед каждым своим шагом, лишь иногда интуитивно позволяя себе поддаться порыву, сладковатым зудом истязавшему тело и душу. Столь же нестерпимому, как сейчас. Мощная волна смутного чувства вынуждает захлебываться им в попытке выразить его; она плещется под кожей темной водой, жжет глаза непролитым жидким золотом, сочится с уголков губ тихим робким шипением. Хуа Бинань шипит имя Главы на едином отчаянном выдохе, потерянно и нежно. И сжимается в настороженный комок на постели, неотрывно глядя перед собой в темноту, пока в ней не проявляются два блестящих глаза, отразивших полную луну. Цзян Си не спит; он медленно поднимает веки, и Хуа Бинаню кажется, что он умрет прямо сейчас. В лунном свете он видит, как приподнимается вопросительно изогнутая бровь. Цзян Си... откликается? — Я слушаю. В голосе нет прямой угрозы, но Хуа Бинань не обманывается показной безмятежностью: наличие ожидания перед расправой не означает обещание ее отсутствия. Он молчит долгие мгновения, не давая ответа, но отнюдь не смущение тому причина. Чувства по-прежнему сдавливают тисками грудную клетку, и вдоль позвоночника змеится дрожь волнения — или же предвкушения? Еще делая вдох, Хуа Бинань понимает вдруг, что именно к этому все и шло. — Я... Глаза Цзян Си — спокойные и выжидающие, хотя пелена сонливости еще не вполне развеялась в них. Будет ли он так же спокоен, услышав то, что и так прекрасно знает? Хуа Бинань пробует еще раз: — Я... Сердце колотится где-то в горле, глупо лишая дара речи своего хозяина.Того самого, что был известен как не уступающий своему Главе в искусстве ядовитого красноречия — но не способного связать и два слова, если вместо ядов их предстоит наполнить выжатой из сердца единственной фразой. Цзян Ечэнь. Ечэнь. — Я люблю тебя. Цзян Си в первые секунды не реагирует на услышанное, как если бы уснул с открытыми глазами, и Хуа Бинань успевает предположить, что Глава решил тактично притвориться спящим. Однако тот выбрасывает вперед одну из ладоней и притягивает Хуа Бинаня ближе, обнимая его за плечи. — Спи, Бинань, — теплый шепот касается кромки уха, а пальцы бережно заправляют за него прядь волос. Этот покровительственный жест наполняет натянутую струной душу умиротворением, а вместе с тем и утягивает в дрему. Хуа Бинань переплетается объятиями с Цзян Си и закрывает глаза. Глава Цзян никогда не говорит прямо подобных слов — но и его отказа не следует. А прильнув вплотную к своему Главе, уже сквозь сон Хуа Бинань ощущает легкие теплые поцелуи, осыпающие его лицо.