Прибежал Дурваса

Погруженный в медитацию он величественно восседал на вершине Гималаев, неподвижный и прекрасный. Сверкающее великолепие изумрудных льдов меркло перед гордой красотой его божественного тела. Одеждой ему служили лишь пребывающие в медитации змеи. Все его три глаза были прикрыты, и на молодых губах покоилась неизъяснимая улыбка. Вечно юный бог аскет. Махадев Шива. На его голову непрерывно обрушивалась небесная Ганга и разбиваясь на тысячи сверкающих потоков стекала по его спине и груди как молоко по Шива Лингаму (). Он же оставался невозмутим. Но что это? Ресницы его третьего глаза чуть затрепетали — Прямо из воздуха у подножия его ледяного трона возник очень странный человек. Длинные волосы и борода того человека были всклокочены, взгляд безумен, а одежды находились в сильнейшем беспорядке. Дорогие ткани соседствовали с одеяниями из мочала, и сбившись в ком, свисали ниже колен, совершенно не прикрывая того, что следовало бы (1). Но всё это нисколько не умаляло величия странного человека. Он был прям, высок, могуч сложением и будто озарён внутренним светом. Его высокий лоб пересекала трипундра (2), нанесённая пеплом, а глаза горели огнём неистовым и беспокойным. -- О Махадев! -- воскликнул он, -- Услышь меня! Я брахман Дурваса! Тот, кто неустанно возглашает твою славу тебе во всех трех мирах! -- Приветствую тебя, о Дурваса, -- проговорил Шива голосом глубоким и мелодичным. -- Что привело тебя сюда в мою обитель? -- Желание лицезреть тебя, о Махадев! Я аскет и подвижник, и для меня нет невозможного! Я предан тебе! Прославляя тебя, я неустанно странствую по свету! Могущество моё столь велико, что я способен дарить благословения даже Богам! Прокричав всё это в сильнейшей экзальтации, Дурваса вдруг замолчал и растеряно переступил с ноги на ногу. Казалось, он позабыл, что собирался делать дальше. Его глаза отчаянно метались по окружающему пространству, но вокруг было лишь вечное великолепие Гималаев. Вдруг он весь затрясся и завопил ещё громче и яростней: -- О Ашутоша, заклинаю тебя уничтожить всех этих жалких людишек, не пожелавших оказать мне надлежащего почтения! Уничтожь это мироздание, ибо оно раздражает меня! Великий Бог, Ашутоша открыл все свои три глаза, и дремавшие на его груди, голове и руках изумрудные змеи открыли свои рубиновые глаза и воззрились на Дурвасу. Брахман был похож на одержимого, величественный и смешной одновременно. Супруг Умы () слегка усмехнулся: -- О гневный брахман, ты знаешь, что я по милости своей не могу отказать моим преданным ни в какой просьбе, но время моего разрушительного танца ещё не пришло (4)! Так что умерь свой пыл, о неистовый, и поведай мне, чем же люди так прогневили тебя. -- Они прогнили насквозь! -- вскричал аскет, потрясая своей дандой (). -- Не понимают, что значит уважение! Мне было отказано в пристанище! Некий правитель оскорбил меня! Я присмотрел себе для жительства его дворец, предупредив, что ни в чём не потерплю противления себе, что буду приходить и уходить, когда мне вздумается, и в моё отсутствие никто не должен осквернять моё ложе и сиденье для принятия пищи, -- Дурваса погрозил кому-то кулаком, -- на мне лежит великий долг -- проклинать недостойных и благословлять тех, кто мне нравится! Ради блага Вселенной! -- глаза брахмана покраснели, -- но он счёл эти условия обременительными! Он заслуживает смерти! -- Успокойся, о подвижник! В должный срок в соотвествии со своей кармой этот правитель полатится за свою небрежность и гордыню. Тебе не стоит беспокоиться об этом. И Мироздание тоже погибнет в должный срок, когда я начну свой танец разрушения. Но брахман Дурваса не успокоился: -- О Махадев! Я подвижник и аскет призываю тебя -- испепели Вселенную! Ибо я проклял её как вместилище низких духом царей! Я обещал тому правителю страшный конец, и мои обещания не могут быть ложны! Ты сам дал мне благословение, что всё сказанное мной всегда будет правдиво! -- Они не ложны. В должный срок всё так и будет. Ты доволен, о брахман? Но Дурваса довольным не был. Он тяжело дышал, а его взгляд по прежнему скакал в одной горной вершины на другую. -- Все страшатся меня, даже боги, -- пробубнил он, а потом подпрыгнул на месте и возопил с новой силой, -- немедленно должны сбыться все мои проклятья! -- Они сбудутся. Немедленно. Как только завершу я свою медитацию. С этими словами бог Шива закрыл свой третий глаз и протянул правую руку в сторону Дурвасы -- одна из змей (та, что обвивала предплечье) переползла на Дувасу и устроилась у него на плечах, изящно возложив свою голову ему на макушку. Брахман затих и опустился на ледяной уступ, приняв позу лотоса. Всё погрузилось в тишину. Слышалось лишь журчание небесной Ганги. ледяные вершины сверки всеми оттенками зелёного. Глаза Шивы медленно закрылись. Целую вечность провели они в неподвижности. Дурваса отдыхал от самого себя. Его тело сковал холод. Благодатный холод! Как же сладко было его ощущать! Привычные одержимость, неистовство и гнев никуда не ушли, но как бы тоже решили помедитировать. Утихли на дне желудка как зачарованные змеи. А в мыслях у него было лишь журчание Ганги. Отрадные звуки. Сладкий серебристый перелив -- "всё будет хорошо, освобождение близко" -- нашептывали священные воды. Он чувствовал, что стоит на пороге какой-то неизъяснимой отрады. Избавления от всех тревог. Но вдруг он услышал собственный голос: -- О Махадев, я желал бы знать причину удивительного цвета твоей кожи. Почему твоё тело цветом подобно грозовому небу? Правда ли что причина в том, что ты однажды выпил яд калакута, который хранился на дне Молочного Океана. Что ты выпил его весь до капли и теперь носишь в своем теле и будешь носить до скончания кальпы? -- О брахман Дурваса, -- проговорил Шива голосом в котором слышалась милость и всепрощение, -- причина отнюдь не в калакуте. Причина в том, что я будучи бесконечно милостивым, никогда не отвергаю даров тех кто безгранично предан мне и совершает аскезы и подвиги духа в мою честь. Один мой неистовый подвижник, которого я множество раз одаривал милостями и благословениями, пожелал поднести мне ответный дар. Дабы увеличить мою славу, он пожелал, чтобы мой линг всегда пребывал эрегированным. Так как неиссякаемая эрекция, по его мнению, являлась верхом совершенства. Ради этого он простоял на голове не дыша множество дней и ночей. Подкупленный таким рвением, я вынужден был принять этот странный и обременительный дар.