Я люблю тебя любить

×××

Альбедо выгибается сильнее, чувствуя, как резко и безцеремонно входит в него член. Тонкий вскрик тонет в коже ремня, плотно зажимающего рот. Парень прикусывает его, дабы сильно не шуметь. Пальцы пытаются зацепиться за лакированую поверхность стола, но лишь оставляют тонкие царапины от ногтей. Не первые и, светловолосый уверен, не последние. Потому что Дотторе любил трахать его прямо за преподавательским столом. — Блядь, смажь хоть немного, больно же, — хрипит, выплюнув ремень. В ответ же получает звонкий шлепок по заднице. С губ срывается очередной приглушённый стон. Альбедо не видит лица учителя, но чувствует, что тот довольно ухмыляется. Всё же смазывает член, вновь грубо толкаясь внутрь и до боли сжимая нежную кожу ягодиц. Парень уверен, что вечером обнаружит на них ещё парочку лиловых гематом, которыми и без того были испещрены его ноги и бёдра. Пожалуй, довольно странные взаимоотношения, как для ученика и преподавателя. Никаким другим словом их и не описать — такие нарочно не придумаешь. Шутница же судьба, наверное, слегка иного мнения, ведь послала Альбедо именно «его». Иль Дотторе — учитель химии а академии Сумеру, завуч, и, ко всему прочему — настоящий красавчик. Девчонки по нему буквально водопадами текут. Каждая нежится в сладких фантазиях о том, что он, подобно всем тем секси-преподавателям из фанфиков, обратит внимание именно на неё. Однако, как не иронично, особенным стал для Дотторе чудаковатый заучка Альбедо — художник с мозгами в нужном месте, дак ещё и при бабле. Симпатичный загадочный блондин, что особой популярностью никогда не пользовался. Слишком уж он отстраненный, странный, неразговорчивый. И даже ебейшее количество денег не спасло парня от приклеевшегося к нему погоняла: «ботан». Но клеймо это юношу не шибко волновало. Он всегда был из тех, кто «сам себе на уме». Все мысли держит в голове, не особо горя желанием ими с кем-то делиться. Живёт в неком отдельном от социума мире: творческом, возможно немного странном в понимании остальных, но безумно комфортном для самого Альбедо. По крайней мере, парень легко может позволить себе не зависить от других людей. Он — человек науки и искусства, а некоторые из его картин уже признаны шедевральными. И будущее блондина крайне предсказуемо. Потому что если у тебя есть талант, подкреплённый хорошим финансовым состоянием, ты, скорее всего, обречён на успех. Альбедо был тем самым человеком, чья блистательная карьера не вызывала сомнений ни у кого… кроме него самого. На то были свои определённые причины, известные лишь одному блондину. Ну и ещё, разумеется, Дотторе. Ведь из-за этих то самых причин — эдакого маленького «но» — их судьбы и пересеклись, сплетаясь так тесно, что уже не разорвать. А потому Альбедо послушно прогибался, выстанывая имя химика в плотную кожу ремня. Тело дрожало, предвещая приближение оргазма. Он не знал, нравилось ли ему всё это. Их отношения настолько запутанны, что порой блондин не понимает своих чувств к Дотторе. Да и есть ли они вообще? — Приходи ко мне сегодня вечером и получишь своё вознаграждение. Губы Иля впиваются в бледное плечо, оставляя яркий засос. Альбедо почему-то вдруг краснеет. Смущается даже от простых поцелуев — удивительный человек. Эндорфин так и переполняет всё его существо. Юноша накидывает рубашку, медленно застёгивая пуговицы дрожащими руками. Дотторе лишь с лёгкой полуухмылкой за ним наблюдает, одной рукой приобняв за талию. — До встречи, учитель Дотторе. Альбедо спешит покинуть кабинет, ловя напоследок лёгкий поцелуй в ладонь, вновь заливаясь краской.

×××

— Сара Кудзё — моя знакомая из второго потока. Райдэн кивнула, мельком кидая взгляд на девушку, которую они встретили у ворот, по настоянию Кокоми. Она была одета очень просто, но официально: чёрные брюки, белая рубашка, классические туфли лодочки и чёрный пиджак. Эи сказала бы, что даже слишком просто. Сама то красовалась в атласном и безумно облегающем платье-мини на бретельках и обуви на высокой шпильке. — Рада встречи, леди Сёгун. Кудзё исполнила реверанс, приятно, но не слишком искренне улыбаясь новой знакомой. — Ой, да ладно тебе, Сарочка, можно просто Эи. Кокоми просияла. Знакомство состоялось отнюдь не плохо. Однако, сама Райдэн явно была несколько иного мнения. — Нет, нельзя. Приемлимо лишь леди Сёгун и Райдэн, остальное — фамильярность. — Тон её холоден, а на лице отображается явное пренебрежение. — Но я же зову тебя по имени! — Возмутилась Сангономия. Ей заморочек Эи было никогда не понять. — Она — не ты, и что позволено тебе — не позволено остальным. — Не обращай внимания, Сара. Эи у нас просто слишком пафосная кошечка. Райдэн закатила глаза, но начинать перепалку не стала, направившись к зданию академии. Одно Кудзё поняла сразу: леди Сёгун не из тех, кто будет вести себя уважительно со всеми, кто ниже её по статусу. От Эи за версту несло высокомерием. И Сара — голову на плаху — никогда не назовёт девушку по имени, без её на то позволения. Потому что правила приличия она знает превосходно — сама из семьи далеко не среднестатистической по доходам. Клан Кудзё довольно известен, однако, разумеется, меркнет в сравнении с кланом Сёгун. Но, Господи, Боже, как же Райдэн была красива… Её голос, её походка, изгибы тела, её лицо — предел совершенства. Пухлые кукольные губы, словно ненастоящие, вытесаные из мрамора искусным скульптором, а глаза столь глубокого сиреневого цвета, что в них хотелость тонуть. Бледная кожа: гладкая, ровная, лишённая изьянов, будто фарфоровая. Тонкие изящные пальцы, точёный подбородок, аккуратный нос — весь её облик идеален. Ожившая дева с картин эпохи Ренессанса. На леди Райдэн хотелось любоваться часами. Настолько обворожительно красива снаружи, но так, судя по рассказам одноклассников, уродлива внутри. Сару посещает весьма двоякое чувство. Всё её существо буквально тянет к Эи, влечёт. Но здравый рассудок велит не приближаться, не контактировать, не доверять обманчивой красоте. А в животе уже порхают бабочки, и их холодным разумом, к сожалению, не погубить.

×××

Джин улыбнулась, приобнимая Дилюка за шею, а Кэйа скривился так, будто от этого зрелища его сейчас стошнит. В каком-то смысле это действительно было так, ведь если сводный братец просто внушал ему антипатию и желание сказать что-то гадкое, то любимейшая девушка красноволосого буквально вызывала отвращение. И Кайа даже не знал, от чего, ведь причин ненавидеть блондинку у него, ровным счётом, никаких. Однако, в животе всё равно всякий раз образовывается ком неприязни и тошноты, когда синеволосый за ней наблюдает. Особенно, когда она вот так бесстыдно липнет к Дилюку, как растаявшая на солнце жвачка: противно и вязко. — Боже, да поебитесь вы уже и прекратите друг другу дёсна лизать. Как будто бы вы зубы языками чистите! Не выдержав, взорвался таки Кэйа, испепеляя влюблённых взглядом полным презрения. — Не проицируй свой недотрах на других. Нам совершенно нормально и так. Фыркнула Гуннхильдр, глядя на Альбериха не менее пренебрежительно. — Я вообще-то, по большей части, обращался к твоему ёбырю, потому что, с подобными тебе, предпочитаю не коммуницировать. А на счёт моего недотраха не волнуйся, у меня его нет. Секс — прекрасная штука и без сопливо-розовых отношений, блевотных обнимашек, выноса друг другу мозгов и прочей херни. Джин хмыкнула, а губы её растянулись в издевательской усмешке. — То, что ты сейчас так красиво описал, называется «блядство», а ты, Кайа — просто натуральня шлюха. — Дилюк, сука, заткни уже своей шкуре пасть. Мне плевать, каким образом ты это сделаешь: хоть член ей в рот запихни, лишь бы оттуда больше ничего тупого не вылетало. Слишком много себе позволяет, как для обычной тёлки. Иногда Альберих сам удивлялся, как в нём умещается столько желчи на квадратный миллиметр. А Дилюк, до этого апатично пялившийся куда-то в окно, мало интересуясь конфликтом дамы сердца и сводного брата, словно бы вынырнул из прострации. И последние слова, сказанные Кэйей были им явно отчётливо услышаны. — Джин, милая, закрой пожалуйста… — глаза девушки округлились от удивления и обиды. Неуж-то Рагнвиндр и впрямь попытается её заткнуть? — … свои прекрасные ушки, потому что сейчас я скажу братцу множество оскорбительных слов, которые тебе, любовь моя, слышать не стоит. Блондинка мигом расслабилась, чмокнула парня в щёку и послушно закрыла уши, отворачиваясь к окну. — Значит так, Кайа, ещё раз ты скажешь что-то столь же мерзкое и, откровенно, ублюдское моей второй половинке, полетишь прочь из машины и пойдёшь до школы пешком. Альберих лишь рассмеялся. Дилюк хоть и был остр на язык, но агрессивного напора ему явно не хватало. — Знаешь, вообще не напугал. Попробуй ещё раз. Хотя, вряд ли сможешь подобрать нужные слова, чтобы закрыть мне рот. Разумеется, Кэйа издевался. Брат в жизни не смел и слова матного сказать, в отличии от самого синеволосого, что ругался, как сапожник в понедельник рано утром. Лицо Люка вдруг преобразилось: скулы стали ещё острее, а в глазах блеснуло что-то совершенно новое, чего раньше юноша, видно, никому не показывал. — Завали ебало, сраный мудак и извинись перед моей девушкой за всю ту хуйню, которую ты сейчас пизданул от отсутствия мозгов. Я на хую вертел тебя и твои выебоны. Дохуя болтливый? Так я могу исправить. Так что засунул себе глубоко в очко свои сексистские замашки и ебейшую грубость, иначе там окажется что похуже, уж за мной не заржавеет. Ещё слово в сторону Джинн, и я реально вышвырну тебя отсюда нахуй, потому что могу, и ты это знаешь. Не забывай, где твоё место, милый братец. Зарвёшься, и я тебя уничтожу. Кэйа оторопел. Ещё никогда прежде он не видел младшего из Рагвиндров таким, по настоящему злым и… жестоким. Да, именно жестоким. Ведь весь смысл монолога крылся в двух последних предложения: остальное так, для красного (матерного) словца. Хотя и ими Дилюк не шибко часто козырял в своей идеально поставленной, можно даже сказать, литературной речи. Альберих понял, что красноволосый уже давненько хотел высказать ему что-то подобное, но всё никак не находил повода. Извечно сносил оскорбления и придирки старшего, пытался, когда-то, даже быть с Кэйей дружелюбным, но… Вырвалось всё то, что копилось уже много месяцев, хотя скорее даже лет. И Альберих прекрасно знал, что полностью заслужил эти слова. В горле Кайи образовался плотный ком, что всегда подступал вместе со слезами.

«Блять, если я сейчас заплачу — это будет такой крах и ёбаный стыд.»

— Я тебя понял. — Пересилив себя, юноша с усилием сглотнул. Дилюк пренебрежительно дёрнул бровью, аккуратно трогая Джин за плечо, показывая, что та может вновь открыть уши. — А теперь извинился. — Кэйю поразил этот холодный и буквально командный тон, коим красноволосый уже не просил, а в прямом смысле отдавал приказ.

«А характером то он всё больше походит на отца.»

Рагнвиндру старшему Альберих никогда не смел перечить. На уровне банальной привычки, повиновался и словам его точной маленькой копии — Дилюка. — Прости меня пожалуйста, Джин. Был не прав, признаю, мне не стоило спускаться до такой грубости. — Покорно оттарабанил он. Неприятно. Эти слова очень задевают гордость и самолюбие синеволосого, но что поделать. Гуннхильдр удивлённо вскинула бровь. Чтобы Кайа, да извинялся… Как говорится: никогда такого не было и вот опять. — Я так понимаю, вы двое договорились о перемирии, и я теперь тоже должна просить прощения за шлюху, недотрах и прочее? — Этот вопрос был скорее риторическим. Джин более чем уверена в том, что так оно и есть. — Нет, ты ничего не должна. Лишь принять, или не принять извинения. Тут уже на твоё личное усмотрение. Брови блондинки ещё сильнее поползли вверх. Откровенно говоря, не верилось, будто Кайа Альберих способен на такое. Самой трудной вещью для смуглого юноши всегда было признание собственной вины. Синеволосый просто терпеть не мог, когда его тыкали носом в собственную неправоту. А тут он вдруг, так внезапно, прощения просит… Что же такого страшного сказал ему Дилюк?

«Не забывай, где твоё место, милый братец. Зарвёшься, и я тебя уничтожу.»

Эти слова всё ещё звенели в голове у Кэйи, отдаваясь болью о стенки черепной коробки. Рагнвиндр задел за живое, хотя, нет, не просто задел — он знал, на что нужно давить. И вполне умело указал Альбериху его «место»… А было оно в тени красноволосого, куда Кайю всю жизнь, сколько он себя помнил, пытались запихнуть. До академии они доехали в гробовой тишине, прерывающейся лишь звуками поцелуев влюблённой парочки. И как бы это не бесило «третьего лишнего», он был вынужден держать язык за зубами.