Я люблю тебя любить

×××

Он шёл по мокрой, частично заасфальтированной, дороге, то и дело увязая ботинками в грязь. Небо низвергало на землю свои дождливые слёзы, то ли сокрушаясь по трагедии этого странного, кто-то скажет, что глупого, но уж точно — несчастного человека; то ли просто по стечению обстоятельств. Хотя, иногда кажется, что погода, как никто другой, умеет чувствовать чужую боль. Она плакала за него и, одновременно, вместо него. Лицо Дилюка было бы абсолютно сухим, если бы не гроза с сопутствующим ей ливнем.

«Повезло. Так хоть не придётся выдумывать для родителей причину столь помятого вида.»

Думает парень, безразлично глядя в сторону дома, до которого оставалось идти, от силы, минут пять. В окнах до сих пор горит свет и, с каждым шагом, всё более отчётливо слышен шум работающей прислуги.

«Интересно, почему мне позвонил именно Кэйа. Ни мама, ни папа, а он — человек, который ненавидит меня просто из принципа.»

Дождь усиливался, а потому, Рагнвиндру пришлось заметно ускориться, чтобы не подхватить простуду, или ещё чего похуже. В прихожей его уже ждал Альберих, скрестив руки на груди и хмуро пялясь на вошедшего. — Какие люди! Я то уж думал, что ты решил устроить себе увлекательную прогулку по спектру бактериальных заболеваний и помокнуть на улице чутка дольше. — Говорит он саркастично, слегка выгнув бровь. Дилюк ничуть не удивляется — язвительность, казалось, была нужна Кэйе, как воздух. — Чего звонил? Его голос звучит бесцветно, холодно и, откровенно говоря, безумно устало. Альберих ведёт плечом в сторону кухни, словно бы приглашая брата следовать за ним и уходит, теряясь в глубине дома. Дилюк, тяжело вздохнув, снимает грязные ботинки и направляется туда же, куда и Кэйа. — Есть хочешь? Иногда Рагнвиндр поражается тому, как быстро Альберих переключается с вкрадчиво-язвительного, на абсолютно будничный тон. — Нет, спасибо, не голоден. Он не врёт. Дилюку, действительно, с самого утра кусок в горло не лезет. Кэйа как-то странно хмурится, однако, дверцу холодильника, всё же, захлопывает. — Ну и где ты шлялся? Уже почти час ночи. — Спасибо, что уведомил меня об этом. Я же, разумеется, ни коим образом не могу узнать точное время. Дилюка крайне утомлял этот, по сути, абсолютно бессмысленный разговор. Хотелось переодеться, выпить горячего чаю и завалиться спать, желательно, часов на двенадцать. — Давай к сути. Что я такого уже успел натворить, что ты грозился оторвать мне голову? Кэйа в ответ лишь фыркнул, от чего-то, стараясь не смотреть на красноволосого. Это — верный признак того, что сейчас он собирается врать. При чём, придумывать отговорку парень будет прямо на ходу. — Я, ну… Короче, не заёбывай, просто ляпнул, что первое в голову пришло, чтобы ты быстрее булками шевелил. Люк, прекрасно понимая, что ему нагло пиздят и даже не стесняются, лишь коротко кивнул, как бы показывая, что ответ этот, считает, более или менее, удовлетворительным. Он никогда не стремился знать всю правду. И никогда не тратил силы на то, чтобы уличить кого-то во лжи. Потому что, пожалуй, главная черта умного человека — способность вовремя притвориться тупым. — Мы с Джинн расстались. Дилюк едва сдержал ехидную ухмылку, наблюдая за тем, как вытягивается в изумлении лицо Кэйи. От части, это было даже забавно.

«Хочешь обезоружить обманщика, скажи ему правду.»

Это правило работало почти всегда. И Дилюк никогда не упускал возможности им воспользоваться. — Вот это новость. — Задумчиво протянул Кэйа, усаживаясь на стул. Голубые глаза внимательно изучали отстранённое выражение лица Рагнвиндра. — А почему, если, конечно, не секрет? Люк, быстро просек, что его трюк сработал, как надо и мертвенно-спокойным голосом произнёс: — Решили, что уже давно пора бы всё это закончить и, наконец-то, перестать мучать друг друга. Люди сходятся и расходятся. Так бывает, это — жизнь. Альберих, как, в общем то и ожидалось, не решился ещё что-либо спрашивать у сводного братца. На что, собственно, тот и делал ставку. Лучший способ заставить лжеца замолчать — создать видимость, эдакой, искренности. Честность всегда выбивает из колеи тех, кто привык постоянно врать. И Дилюк умеет этим пользоваться. — Пойду-ка я спать. День выдался, определённо, не из лучших. — Приятных снов. Эти слова нагнали красноволосого уже у порога. И были они уж, как-то, совсем не в духе Кэйи. — Эй, с тобой всё нормально? Головой не стукнулся? Альберих фыркнул. — Пиздуй уже, куда собирался, идиота кусок. Дилюк удовлетворённо хмыкнул и таки покинул кухню.

«Всё тот же старый-добрый Кэйа. Хотя, на счёт доброго я бы конечно поспорил, но не суть.»

Думает Равиндр, поднимаясь вверх по ступенькам. А Кэйа, вопреки огромному желанию спать, всё сидит на кухне. В мыслях его до сих пор вертится ужасная картина, которую Альберих, определённо, не должен был видеть. Ведь не зря же Люк всегда запирал тот верхний ящик письменного стола на ключ. И, возможно, Кайе, действительно, не стоило отпирать его своей излюбленной отмычкой, в виде шпильки для волос…

×××

Райдэн любит дождь. Особенно ливень. Любит закутываться в мягкий и тёплый малиновый плед — подарок сестры, который хранит до сих пор, как воспоминание о таком далёком, но таком счастливом детстве. Любит горячий чай с молоком, мёдом и лимонной цедрой. А ещё эти странные сны, что приходят к ней только в грозу. В них она видит двенадцатилетнюю девочку, глаза которой были, как две капли, похожи на глаза самой Эи…       

— Эй, Макото, пойдём играть, мне скучно! Тянет она, невинно хлопая своими длинными детскими ресничками. Та же, в ответ, лишь молчит. Вернее, пытается что-то сказать, активно шевелит губами, но не издает ни звука. Хотя, возможно, сама Эи её просто не слышит. — Ну же, будет весело! Мама подарила мне новую куклу, так что мы можем сыграть в семью. Только, у меня нет кукол мальчиков, так что, у нас в семье будет две мамы, хорошо? Макото улыбается. Очень по-доброму. Так мило ярко и искренне, как не может никто другой. Она согласно кивает и Эи, радостная, несётся за игрушками. Бежит по коридорам их огромного дома, вихрем влетая в свою комнату. Сгребает в охапку столько кукол, сколько вообще помещалось в маленькие детские ручки и летит обратно к сестре. — Дочка, дорогая, ты куда так спешишь? Одна из множества дверей слегка приоткрывается и в проёме показывается мама девочки. На лице её видна необъяснимая, глубокая печаль, осевшая в глубине глаз туманной дымкой. Весь её вид кажется каким-то тусклым и безумно измученным. — Привет, мам. Макото пообещала что мы будем играть в куклы! Я даже взяла ту, новую, с розовыми волосами и хвостиками, прямо как у лисички, которую ты мне недавно купила. Женщина в растерянности смотрит на дочку, словно не понимая, о чём та говорит. — Эичка, милая… Голос её слегка дрожит. В серых радужках видно отражение бледного, совершенно невинного детского личика и длинных, обрамляющих его волос, цвета сирени. Такой отчаянный, тяжёлый взгляд, полный боли. Со строны кажется, словно она смотрит на умирающего ребёнка, которому уже никак не помочь. Невыносимая пытка. — Если хочешь, можешь тоже поиграть с нами в семью. У меня много кукол — на всех хватит. — Как-нибудь в другой раз, доченька. Она упирает взгляд в пол. Просто не может больше смотреть в яркие, пылающие эмоциями, аметистовые глаза девочки. Да только, куда шестилетней крохе Эи, понять, что творится на душе у матери. — Хорошо. Я побежала, а то меня Макото ждёт. И Райдэн вновь несётся по коридору, постоянно спотыкаясь и путаясь ногами в подоле своего длинного платья. С широкой улыбкой на лице, она входит в комнату и удивлённо оглядывается. Пусто. Никого нет. Может быть, Макото ненадолго куда-то отлучилась? Эи переводит взгляд на свои руки, внезапно осознавая, что кукол в них нет. Маленькие детские ладошки, неведомым ей образом, превратились, вдруг, во взрослые, женственные, с тонкими длинными пальцами. А там, где раньше красовались полупрозрачные миниатюрные ноготочки, теперь пестрит яркими красками длинный и острый маникюр. Вместо своих любимых крохотных жёлтых сандаликов на липучке, девочка, внезапно для себя, обнаруживает строгие чёрные туфли на высоком каблуке. Длиннющий подол её белого, словно альпийские снега, платьица, тоже исчезает, меняясь на, плотно облегающие ноги, кожаные джинсы с металлическими вставками. Находясь в абсолютном недоумении, Райдэн переводит взгляд на комнату сестры. И, наконец, по светлой щеке скатывается одинокая слезинка. Стол покрыт слоем пыли, на кровати нет той прежней кучи подушек, разбросанных по всему её периметру, а излюбленный коврик Макото, имитирующий свежую зелёную траву, бесследно пропал, обнажив старый, потрескавшийся от времени, досчатый пол. Складывается ощущение, будто в этой комнате, уже лет так десять, никто не живёт. Книжные полки, ранее заставленные множеством фэнтезийных книг, теперь пусты. Кое-где виднеется толстая паутина, над созданием которой, явно, не один год усердно трудились кропотливые насекомые. — Ау, Макото! Эи не узнаёт собственного голоса. Он кажется каким-то чужим, исскуственным. Словно некто неизвестный говорит за неё. — Макотоо! Громкий, душераздирающий крик пронзает комнату. Но сестры в ней давно уже нет. — Ты же обещала мне… поиграть…

Райдэн просыпается, протирая увлажнившиеся глаза. Ей опять приснился этот сон. Сон, который она больше никогда не хотела бы видеть. Однако, Сёгун прекрасно знает: рано или поздно, он вернётся к ней вновь.