Думай позитивно

Сколько Кенма себя помнит, Куроо почти всегда рядом. Ну, то есть он помнит себя, конечно, гораздо раньше, чем в день, когда соседский мальчик протянул ему мяч для игры. Просто не хочет помнить, совершенно нечего было помнить. Весь его мир к этому времени сводился к играм в приставку дома и тумакам с издевками, когда он выходил на улицу. Кенма старался особенно и не выходить, а зачем? Чтобы каждый раз его толкали, улюлюкали и отнимали PSP? С монстрами гораздо интереснее, их по крайней мере убить можно. А этот мяч — вот как с ним играть, как его убивать? Кенма взял осторожно, легкий и тугой мяч упруго пружинил под пальцами, словно живой. Кенма зачем-то поднес его к лицу и вдохнул запах — синтетика, резина. Ничего интересного. Никаких чувств. Что-то начало меняться с появлением в его жизни Куроо. Куроо Тэцуро. Тогда Кенма не проявлял особых эмоций по этому поводу, как, впрочем, и по любому поводу, который случался в его жизни, если это не новая игра, конечно. Он молча кивал на просьбу зайти к нему посмотреть фильм или поиграть. Полностью равнодушно отнесся к тому, что мать положила в его шкаф такую же ночную пижаму как у него, только на пару размеров больше — Куроо был повыше и шире в плечах. Родители шушукались на кухне, что мол бедный мальчик, безотцовщина, да и матери, меняющей любовников, не сильно-то нужен. Кенме было все равно до тех пор, пока этот странный тип не будет мешать ему играть. Куроо не мешал. Он на удивление легко вписался в роль старшего брата. Даже готовить научился как-то легко и с удовольствием. Куда-то постепенно исчезли любители показать свое превосходство над ним, маленьким и тощим, словно девчонка. Может, мрачный взгляд из-за его плеча в сочетании со сбитыми костяшками на кулаках вызывали у них резкую потерю интереса. Кенма особо не задумывался над этим, привычно уткнувшись на ходу в свою приставку. Он гораздо чаще стал бывать на улице. Не то, что бы ему резко понравилось гулять или общаться с людьми. Нет, конечно, люди продолжали оставаться для него скучнейшим и бесполезнейшим из проявлений этого трехмерного мира. Однако, не ожидающий никакого интереса к себе, он почему-то отвечал согласием почти на любое предложение друга. Ну это если считать согласием полное молчание. Часто он просто совсем ничего не отвечал. Куроо этого было почему-то достаточно. — Кенма, что думаешь, если разжечь сегодня костер у реки? Круто будет, а? — М-м-м? — И можно пожарить что-то на огне, на прутьях. Я захвачу хлеб. — А-а. Костровой запах, дым, от которого перехватывало дыхание, щипало в глазах и горле, вкус горелого хлеба, который безбожно спалил Куроо, случайный уголек, неведомо как отскочивший от костра и оставивший неуловимое жжение на запястье — это были первые яркие ощущения от мира, которые Кенма запоминает на всю жизнь. Повинуясь какому-то неясному внутреннему желанию, он бросает в огонь то шишку, то ветку полыни, то еще что-то, что только попадается под руку и на глаза. Каждый раз костер реагирует по-разному — трещит, вспыхивает, пропитывает их новой порцией дыма. Кенма смотрит на Куроо — тот улыбается, сидя на корточках и обняв острые коленки руками, насквозь уже прокоптившийся, черные волосы торчком, в глазах отражение пламени. — Как тебе, Кенма, нравится? — Ну так. *** После долгих уговоров Куроо удается затащить Кенму в школьный волейбольный клуб. — Только посмотри, как точно ты пасуешь, — восхищается он. — Тебе даже не нужны рост или сила, просто сделай так, чтобы мяч оказался у того, кто обязательно забьет. Совсем как в твоей игре, Кенма. Давай же, улыбнись, будет весело! «Ага, весело, — не меняясь в лице думает Кенма. — Кучка идиотов шесть на шесть кидают друг в друга мячиком». Но он, конечно, тоже покидает, если Куроо это так радует. Кенме не особенно нравится волейбол, но мяч вдруг становится послушен ему и летит точно туда, куда хочет Кенма, где его подхватывают товарищи по команде и совершенно не ждут соперники. Мяч снова и снова оказывается в его руках, снова и снова выполняет все его желания и почему-то пахнет как Куроо, когда тот, радостный и разгоряченный после тренировки, кладет руку ему на плечи. — Теперь видишь? — Не особо. *** Они смотрят фильм и Кенма, как обычно, уютно устроился рядом с Куроо. Но сегодня «рядом» и «уютно» не желают совмещаться. Кенма ворочается, вздыхает и, наконец, отстраняется. Со щеки, которой он прислонялся к плечу Куроо, как-будто содрали кожу, тело ломит, кости выворачивает. — Все в порядке, Кенма? «Ни хрена не в порядке!», — молча орет Кенма. «Я больше не могу быть в порядке рядом с тобой!» «Сделай с этим что-то! Немедленно!» — А-а. Пойду спать. — говорит Кенма. *** Кенму просто выворачивает от пафосного капитанского девиза перед матчами, про то, что они кровь в венах и двигаются без остановки, перегоняя кислород и заставляя мозг работать, потому что его девиз не менее пафосен: «Куроо, ты — яд в моих венах, течешь расплавленным свинцом, медленно забирая остатки кислорода, отключая постепенно мозг». *** Однажды Куроо впервые не идет с ним домой из школы. — Прости, Кенмыч. Мне тут очень нужно… ну это… проверить кое-что. Дотопаешь сам потихоньку? И поесть не забывай. Кенма бесцельно нарезает круги по парку, забыв про приставку. Развлекаться в мире, в котором нет Куроо, он уже не умеет. Что ему там вдруг резко запонадобилось? Почему без него? Раньше он никогда ему вроде не мешал. В поисках новых маршрутов Кенма сходит с асфальтовой дорожки на тропинку вглубь парка. Куроо сидит на пеньке и увлеченно мнет огромные сиськи какой-то блондинки с кукольным личиком, сидящей у него на коленях. Лицо у него при этом наиглупейшее, волосы растрепаны, радужки глаз укатились куда-то под веки. Молча развернувшись, Кенма идет прочь. Ревность? Разве он имеет право ревновать, ведь Куроо не принадлежит ему. Скорее, это он принадлежит Куроо уже давно, всеми мыслями, всей душой, и даже телом, если бы тот этого захотел. Злость? Как можно злиться на того, кто единственный во всем этом мире дает ему ощущение заботы, нужности, искреннего интереса. Единственный, в присутствии кого отступает тоска и паника, уступая место тихому кошачьему умиротворению. Обреченность? Возможно, ведь у Кенмы не остается выбора, любить или не любить Куроо, да даже не любить, само слово «любовь» звучит для этого слишком пошло, скорее жить и дышать им, Куроо стал для него миром, в котором он существует и дышит, и кроме этого мира иных миров Кенма не знает. Пустота. Вот что вернее всего чувствует Кенма. Пустота за секунду до того, как лангольеры сожрут его мир. А Куроо, что он? Ну, ему явно просто комфортно рядом с ним. Наверное, Кенма заменяет ему кота. Хоть Куроо и любит собак больше, ему всё-таки забавно видеть, как Кенма забирается с ногами на диван и замирает, глядя огромными желтыми немигающими глазами в свою приставку. Или пусть даже присутствие Кенмы дает ощущение теплоты, семьи, которой так не хватало Куроо в детстве — ему нравится просто полежать или посидеть рядом, молча наблюдая за игрой. Наверное, это его успокаивает. Кенма — гребаная рыбка в аквариуме Куроо. А любит Куроо девушек с длинными белыми волосами. И собак - больше, чем котов. Ноги сами понесли к шуму и толпе, которых Кенма обычно избегал. Он зашел в супермаркет и бессмысленно бродил между полок, как вдруг его взгляд упал на небольшую коробочку с изображением блондинки, похожей на ту, какую он видел в парке с Куроо. Не совсем отдавая отчет в своих действиях, он выцепил этот мерзотный коробок и потопал к кассе. Вернувшийся домой Куроо слышит из ванны приглушенное шипение, странные чавкающие звуки и приглушенный мат. Через открытую дверь виден мелкий чудик, отчаянно шлепающий себе на башку какую-то субстанцию, которая неровными кусками лежит на волосах, стекает за шиворот и на лицо, один глаз закрыт, из него текут слезы. — Эй, Кенма, если ты надумал вызывать демонов, можешь уже заканчивать, я туууут! — тянет Куроо, стараясь добавить в голос максимум кровожадности. — Чего это ты уже «туууут»? А как же там твое «кое-что», неужели так быстро напроверялся? Не стыдно теперь перед девушкой? — Да что-то, ну, не знаю, — как-то слишком нервно бросает Куро, лохматя волосы. –Давай лучше присоединюсь к твоему ритуалу, глядишь, выцепим из бездны кого посговорчивие. С Куроо дело пошло веселее, он быстро убрал с кожи Кенмы потеки, равномерно распределил краску по волосам, укутал их пакетом и полотенцем. Кенме снова стало так тихо, спокойно, так правильно. Ну почему, почему у него все не как у людей? А потом… Куроо и раньше частенько вытирал его голову после мытья. Но почему-то именно сегодня даже эти его привычные прикосновения уже не могут ощущаться как обычный бытовой ритуал, а отдаются гулким «ту-дум» под ребрами. И щеки стали красными вовсе не от горячей воды, которой они смывали краску. Просто Кенма отчего-то представил себя в парке…. На коленях у Куроо. Куроо вдруг схватил его за руку и куда-то потащил. Поставив Кенму прямо напротив большого зеркала, он встал сзади, крепко притиснул его к себе, положив подбородок на макушку со светлыми прядями: — Ну, Кенма, улыбнись хоть сейчас! Только посмотри, какой же ты красивый! Кенма мрачно исподлобья глядит на отражение какого-то незнакомого большеглазого блондинчика, поднимает руки и распределяет передние длинные пряди по лицу, оставив небольшой просвет для обзора. Нечего здесь разглядывать, совершенно ничего интересного. На самом деле, видеть ему хочется только одного человека и для этого одного вполне было достаточно тонкой полоски между светлых волос, узкой щели во внешний мир, в которой видно то единственное, что имеет значение. Имя Куроо Тецуро черного цвета, как мрак. *** Кенма впервые видит Куроо с сигаретой. Он смотрит, как длинные пальцы, средний и указательный, соприкасаются с красиво очерченными губами, как эти губы смыкаются кольцом вокруг фильтра. Следит за вдохом и выдохом. Куроо курит так, что Кенме мучительно хочется оказаться на месте его сигареты, чтобы Куроо и до него дотронулся этими своими пальцами, затянулся бы им поглубже, вдохнул и выдохнул, повторив столько раз, на сколько его, Кенмы, хватит, пока от него не останется только оплавленный фильтр. Эти его мысли повисают едким дымом, лютой дрожью, ментальным штормом. Не осознавая себя, Кенма выхватывает сигарету и с силой вжимает в тыльную сторону ладони, не чувствуя ничего, кроме облегчения. Куроо меняется в лице, бьет наотмашь его по руке, смотрит на кроваво-красный след, начинающий намокать. — Зачем??? Кенма молчит, отвернувшись. Куроо все равно не поймет, потому что он и сам не понимает и не хочет больше думать об этом. Главное, что ушли дурацкие мечты о том, чтобы оказаться послушным предметом в его руках. Он равнодушно смотрит, как Куроо прибегает с какой-то мазью и выдавливает на место ожога. Видимо, Куроо в спешке что-то путает, рука начинает гореть огнем. Наплевать, так даже лучше. Куроо Тецуро больше не курит. Кенме даже немного жаль. *** На день влюбленных вся старшая школа шуршит школа шуршит шоколадом. В этом году и у Кенмы впервые появилась на парте красивая коробочка с бантом. Девчонки шушукаются и косятся на него, заглядывают через плечо, всем любопытно. Пожав плечами, он разделывается с упаковкой, думая, что угостит шоколадом Куроо, тому будет приятно. Приподнимает крышку и замирает от невыразимого недоумения — вместо сладостей там лежит розовый бархатный ошейник, из тех что продают в зоомагазине для кошек и мелких собак, с глупым таким сердечком. Еще не понимая до конца что происходит, он двумя пальцами берет эту чью-то несмешную шутку. Металлическое сердечко звякает во внезапно наступившей тишине, которая тут же сменяется диким хохотом. Под завывания класса, сгорая от стыда и злости, он несет злополучный подарок к мусорке. В тот же день Кенма зачем-то идет в зоомагазин и покупает там такой же ошейник. Дома, раздевшись до пояса, задумчиво смотрит на своё отражение — белые волосы с уже начавшими отрастать корнями удивительно красиво сочетаются с розовым бархатом на тонкой шее. Раскосые янтарные глаза, почти не мигающий взгляд — он действительно похож на кота. Кенма проводит указательным пальцем по бархатной полоске, запускает палец под ошейник, натягивает его. Тот, кто решил так зло подшутить над ним, в чем-то оказался прав. Кенма был бы совсем не против, если бы кое-кто нацепил на него подобную вещь. Купленный ошейник тоже оказывается в мусорке. *** Кенма сегодня совершает первое преступление в своей жизни. Трясясь и обзывая себя последними словами, он достает из шкафчика раздевалки грязную футболку Куроо и утыкается в неё носом. Она пахнет осенними листьями и дымом, ночными тенями на стене, темными мыслями. Не в силах расстаться, он комкает футболку и засовывает в свою сумку. Никаких идей, зачем ему это. Одеть её и смешать запах со своим? Испачкать еще больше? Спать с ней, чтобы вот этот вот запах был с ним всю ночь, пропитывая его тело, как Куроо давно уже пропитал его душу? Имя Куроо Тецуро перекатывается во рту как морские камешки. Кенма думает, что на вкус Куроо сейчас, наверное, как море — горьковато-соленый с привкусом солнца. Куроо почему-то молчит о пропаже. *** Уже несколько дней Кенма просто лежит на кровати в своей комнате, прогуливая занятия и тренировки. У него нет сил даже на игру, даже на то, чтобы бессмысленно пролистать ленту в телефоне. Нет желания ворочать мысли в своей голове, которые, кажется киселем застыли в черепной коробке. Ничто, совершенно ничто не имеет никакого значения, все действия пусты, все желания обречены. Весь он — просто жалкий сморщенный комок слизи, который через мгновение будет размазан по поверхности бытия. Зачем тогда вставать, зачем просто открывать глаза? Первый день Куроо не трогает его, просто привычно ждет, когда прояснеет. На второй он тоже никуда не идет и весь день проводит с безвольным лежащим кульком, по чистому недоразумению считающимся его другом. Он болтает без умолку, несет какую-то чушь о новом суперударе Хинаты и этих журналах, которые принёс Рю, лишь бы заполнить чем-то повисшее молчание, поймать хотя бы один заинтересованный взгляд, зацепиться за эту ниточку и потянуть, возвращая Кенму в мир красок и звуков. — Кенма, ну что случилось? Чем ты заморачиваешься опять, поделись с папочкой! — Все хорошо. — Уже почти ночь, и ты опять ничего не ел. — Просто. Устал. Все хорошо. — Нет, это невыносимо, чувак. Я тебя сейчас просто с балкона выкину. Он перекрещивает внахлест края пледа, на котором лежит Кенма, стягивает потуже, сграбастывает его в охапку и тащит на балкон. Кенма совершенно не сопротивляется, и словно расслабляется еще больше: «Делайте со мной, что хотите, всё равно жизнь не мила». — Есть последнее желание? Кенма молчит. Уже сбылось, наверное. Ночь. Звезды. Он в объятьях Куроо. Все, лимит. Гамовер. Больше ему вряд ли что светит. — Выкидывай. -А, ну ок. Только плед заберу, жалко же. И еще, раз тебе уже всё равно. Куроо притягивает Кенму к себе и впивается губами в губы жадно, до одури. И все как-то правильно, словно так и должно быть. И Кенма такой сладкий, нежный, оживающий с каждой секундой, его губы раскрываются в сладкой истоме, дымка безразличия в глазах сменяется теплой безумной пеленой, а руки обнимают Куроо за шею. — Я просто хотел, чтобы ты улыбнулся, Кенма. — Я улыбнусь, если ты сделаешь это еще раз, Куроо. *** Он слышал, разумеется, что будет, скорее всего, больно и уж совершенно точно дискомфортно. Но даже и представить себе не мог, что найдет в этой боли такое ни с чем не сравнимое наслаждение. Непривычное тянущее нечто, восхитительное чувство заполненности, двигающийся внутри прекрасный Куроо, его рука, при каждом движении скользящая по члену Кенмы, другая, безостановочно блуждающая по телу и, казалось, уже давно забравшаяся под кожу, своя рука, искусанная в кровь в попытке сдержать стон — все смешалось в коктейль бесконечной эйфории. Хотелось еще! Еще больнее! Еще ярче! Наверное, если бы в этот момент Куроо попытался убить его, ну зарезать, к примеру, Кенма сам бы раньше умер от совершенно дикого оргазма, чувствуя, как лезвие ножа пронзает его плоть. Боль — теперь шестое чувство Кенмы, новое и удивительное, ярче и острее остальных. Наконец спасительная разрядка накрывает их обоих, храня от надвигающего безумия. Какое-то время Куроо еще покрывает его тело благодарными поцелуями, становящимися все более вялыми, и на удивление быстро, засыпает. А Кенму на удивление быстро накрывает привычная паника. Все! Это конец! Теперь он уже совершенно точно Куроо не интересен. Зачем ему мелкий, невзрачный и нелюдимый упырь-извращенец, с которым он решил провести ночь из интереса? Ну пожалел его, с кем не бывает, удовлетворил своё любопытство и все — вперед, к друзьям, пьянкам и красивым девчонкам. Но Кенма же постарается. Ах, нет! Кенма станет! Станет самым лучшим, самым умным, самым красивым, черт возьми! Он будет таким одуряюще красивым, он покрасит волосы в такие оттенки, чтобы у Куроо глаза его блядские заклинило! Он отпустит эти волосы такой длины, чтобы руки беспокойные Куроо не смогли бы выпутаться из них. И он будет… богатым? Да-да, а что, он сможет! Смог же он, еле двигающийся доходяга, стать гениальным сеттером и мозгом команды. А тут какие-то дурацкие бумажки получить — да Кенма с легкостью обменяет результат пары часов работы своих нейронных соединений на кругленькую сумму. Да у Куроо ноги его, вечно бегущие, откажут, когда он узнает сколько Кенма зарабатывает. Он найдет такие запахи, что Куроо волком алчущим будет ходить вокруг него, вынюхивая добычу. Нет, не так — еще больше! Чтобы Куроо дышал только Кенмой, чтобы впадал в ломку без его запаха, без их запаха вместе. Чтобы Куроо был виски, а Кенма красным яблоком в пироге. Куроо — запах дорогого автосалона и кожи, Кенма — разложенные там мандарины. Куроо — дуб, Кенма — лаванда. И чтобы все это вместе и сразу! Он будет каждую ночь топить его в своей нежности. Ооо, Куроо действительно утонет, захлебнется и никогда не выплывет. Кенма станет самой развратной и пошлой шлюшкой и будет трахаться с ним так, чтобы Куроо забыл свое имя, чтобы все на свете вообще забыл, кроме него, так… чтобы…. Куроо крепко спит и улыбается во сне. Губы Кенмы, помимо воли, начинают дрожать, глаза сводит какой-то дергающей судорогой — все у тебя всегда так просто, Куроо. О чем твои сны? Ты счастлив?