красное на красном

Мы идём в тишине По убитой весне По разбитым домам По седым головам По зелёной земле Почерневшей траве По упавшим телам По великим делам

Тряска повозки и цокот копыт проникли даже в Алëшины сны, добавляя им некоторой суетливости и сумятицы. Мелькали лица, обрывки фраз, толпились неясными образами невыполненные дела и забытые обещания… Очнувшись от выматывающей дремы, Огаркин протер заспанные глаза и тут же поймал рассветный луч, слепящий, холодный. Потянулся, хрустнув затекшими конечностями, запахнул плотнее шинель и погрузился в мечты о чашке кипятка. Ещё бы туда иван-чая бросить щепотку да меда липового ложку, совсем бы хорошо было, как в рваных детских воспоминаниях. За узеньким окном экипажа горела осень. Алые листья дикого винограда напомнили молодому разведчику о новообретенном флаге, вобравшим в себя пролитую за свободу кровь и огонь отчаянных сердец. Губы тронула невольная улыбка. Как много уже пройдено и сколько ещё предстоит, аж скулы сводит от нетерпения и надежды. Вот она, Россия, раскинулась нескончаемым простором, в самом воздухе чувствуется, тает на языке медвяным привкусом, слышится в ворчании соек и шелесте пока что не осыпавшихся золотых листьев клёна. Даже возница, ругающий на чем свет стоит упрямящуюся лошадь, кажется родным. Вьется дорога желтоватой нитью, едва ли не в узел завязывается, и потом снова тянется вперёд, насколько хватает глаз. Время исчезает в подобные моменты, как совершенно ненужная единица измерения. Секунда или вечность, какая разница? Только бы клубился молочно-белый туман в березняке, да набивалась в рот и в нос дурманящая свежесть утра. На остановке, вдоволь наслушавшись лесной тишины, Алëша достал потрепанную карту, выданную ему наставником в школе разведки, и провёл над ней ладонью, позволяя кучке искр определить нынешнее местоположение. До штаба оставалось не так уж много. Впрочем, через несколько километров, обнаружив, что с прошлого визита ручей неимоверно расширился до состояния реки, возница вручил пассажиру саквояж, забрал полагавшуюся ему плату в три советских рубля и был таков. Почесав затылок, Огаркин применил левитацию и перепрыгнул через препятствие, затем направившись по узкой тропке направо. За поворотом обнаружилась заброшенная, на первый взгляд, деревня. Полуразрушенные избушки с кое-где обгоревшими брёвнами, рытвины и ямы от взрывов, успевшие порасти травой, несколько изломанных берез… Если бы Алëша не знал, что искать, он так бы и бродил между призраками домов. Следуя чутью, он подошел к одному и постучал в рассохшуюся дверь особым образом, позволив себя изучить. В следующую секунду он оказался внутри, представ пред светлы очи двух командиров. — Надеюсь, вы хорошо добрались, товарищ Огаркин, — один из них, высокий мужчина мощного телосложения, с лёгкой щетиной на щеках и подбородке, в чуть помятом кителе, протянул гостю руку. — Комиссар Пермяченко, рад знакомству. — Взаимно, — Огаркин пожал его ладонь, затем обменявшись любезностями с другим собеседником, командиром роты, расквартированной в этом тихом месте. В учебе Алëша не раз участвовал в различных операциях, почти правдивых, но от почти до настоящей целая пропасть, и он ощущал всем телом томительное волнение и даже некоторую нервную дрожь. Видано ли дело, первое задание по поимке шпиона белогвардейской сволочи, как выразился товарищ Пермяченко. Внимательно прочитав досье и уточнив непонятные места, Огаркин отправился за казённым снаряжением, преисполненный собственной важностью. Комиссар неслышно усмехнулся ему вслед, гадая, справится ли этот мальчишка с горящими глазами с жизнью за пределами школьной скамьи.