Притворяясь, растворяясь

      Цепь привычно побрякивает металлическими звеньями, волочась по паркету. С полуночью они вдвоём вступают в свою обитель. Лучшие друзья, заклятые враги, гениальный детектив с безжалостным киллером — ныне они почти что сиамские близнецы. Их запястья пришиты друг к другу стальной нитью, и это заставляет обоих просчитывать абсолютно каждое действие, слово, жест наперёд (не только во время работы, а двадцать четыре часа в сутки). Они ведут опасную игру, стоя по разные стороны этой цепи и понятий о справедливости, а между — зияет пропасть. Казалось бы, рвануть порезче рукой — и противник туда свалится. Но нет, конечно нет, не в этом случае: он же утянет тебя за собой. Потому они продолжают партию. На самом деле эти двое всегда находились по разные стороны: сначала экрана, теперь — металлических оков; дела Киры, в конце концов. Лайт уверен, что скоро они расположатся по разные стороны относительно газона — один будет ходить по нему, а другой — лежать под, в сырой земле. И эта мысль способна поднять ему настроение, даже когда он столь неблагосклонен, как в данную секунду. Из-за Эл парню пришлось простоять под дождём пятнадцать минут, не меньше, а воздействия, рождающие небрежность во внешнем виде, он совершенно не переносит. Вещи, промокшие насквозь от ливневой прогулки, вынуждают переодеться — простужаться сейчас было бы совсем некстати. Лайт невзлюбил процесс смены одежды с тех пор, как их с напарником связали наручники — до нелепости церемониальным стало такое обыденное действие, ведь теперь это единственная причина, по которой Эл позволяет себе и коллеге расстегнуть кольца наручников на пару минут. Лайт абсолютно точно недоволен тем, что такой простой, дурацкий, непримечательный ранее момент, увы, самый свободный в его нынешнем положении, но проклятая цепь подарила им множество значительно более ощутимых неприятностей, потому выказывать своё негодование по поводу такого пустяка для Ягами — глупая затея. Ещё одна копия кофты оседает на теле Эл, чуть прилипая от влаги в области спины. Про себя Лайт подмечает, что теперь детектив пахнет порошком и отбеливателем... Или запах отбеливателя поселился внутри самого Ягами? Это вполне вероятно — он выбелил столько своих грехов, совершённых якобы ради благой цели, что данное средство могло остаться у него на подкорке и даже хлестать потоком всякий раз, когда бы он открывал свой грязный, но непременно хорошо вычищенный ядерной мятой рот. Будь это так, Эл бы точно всё понял. Ягами ставит чайник раньше, чем напарник успевает попросить его об этом — он и сам прекрасно знает, что после того, как Рьюзаки занимает кресло и склоняется над столом, ему необходимо подкрепление в виде внушительной дозы углеводов и пары горячих чашек. — Признайся, ты читаешь мои мысли через эти кандалы? — Палец Эл прилипает к губам, — имитирует задумчивость. Даже при всей несерьёзности вопроса, сложно сказать, шутит ли детектив: он нисколько не меняется в лице, оно по-прежнему не выражает эмоций, будто их стёрли или изначально не заложили в программу под названием «L». Может, он и правда всего лишь робот, машина из холодной стали? Тогда нет смысла марать тетрадь его именем. Нужно просто найти кнопку выключения — слабое место — и как следует туда надавить. «Кнопка» Рем — это благополучие Мисы, «кнопка» самой Мисы — её чувства к Лайту, «кнопка» Ягами-старшего — подозрения в отношении родного сына. Кира знает многое об Эл, но его «кнопку» он пока что не нашёл. — Всего лишь наблюдаю и анализирую, — непринуждённо пожимает плечами Лайт. Эл, кажется, и не слышит вовсе, пропускает ответ друга мимо; он закрывает глаза, упирается ладонями в бортик стола. Полупрозрачные руки с расчерченными молниями вен нещадно штормит; парень распрямляет корявые пальцы, напрягает их в попытке унять дрожь, но тщетно. Хорошо, напарник стоит поодаль и не улавливает такой слабости своим зорким взглядом. В последнее время Лоулайт испытывает жуткие головные боли; кровь в его черепной коробке закипает, точно в котелке, и иногда ему кажется, что он слышит, как алая жидкость бежит по сосудам. В кипящей крови готовится дело Киры, и этому блюду предначертано вариться ещё довольно долго, потому надеяться на ремиссию пока не стоит. И Эл терпит. Терпит острую боль, шум бегущей в голове крови, тремор рук, навязчивые мысли о том, почему картинка никак не складывается: почему, когда остаётся буквально пара элементов, пазл снова разлетается вдребезги? В этот раз его рушат предательские правила тетради. Детектив хватается за голову, ощутив новый болезненный толчок — будто туда вонзили копьё и прокрутили, нарочно задевая все нервные окончания. Идут четвёртые сутки, как он не смыкает глаз, что, по всей видимости, здорово сказывается на состоянии, даже игнорируя приспособленность организма Эл к довольно суровым условиям в вопросах сна. Но в последние дни детектив был просто не в состоянии заснуть — тревога отчего-то нарастала опухолью, скребла в горле, разливалась по телу какой-то щемящей безнадёжностью, хотя безнадёги как таковой Эл не ощущал, напротив, — он же узнал способ убийств, расследование стояло на верном пути и было готово двигаться, мчаться дальше. Парень путался в том, что испытывал, не мог понять и достоверно описать для себя бури, бушующие внутри. И запивал он эту тревогу даже не таблетками — кофе, черным, с семью (или девятью, он не считал) кубиками сахара. Лоулайт не знал и причин такого волнения, но будто всё время замечал какое-то призрачное торжество за своей спиной. Отчего его враг торжествует? В моменты особенно ярких вспышек боли, таких, как эта, детектив был почти уверен, что сходит с ума, и совсем не уверен, что не сошёл уже. Хотелось ли ему закончить это дело скорее, чтобы оно его не мучало, не терзало, не разрывало изнутри и не съедало живьём? Нет. Чем же он станет жить тогда? Пускай съедает, лишь бы иметь возможность участвовать в смертельной гонке, рассеивающей смертную тоску, лишь бы и дальше проникать внутрь Киры или Ягами Лайта, и последовательно, неспеша выдалбливая своими костяшками пробоины в чужом сознании, обнажать его. Ведь дело для детектива Эл заключается совсем не в том, чтобы поймать убийцу — а в том, чтобы его ловить. «Щёлк», — оповещает чайник об окончании своей миссии. Ягами в один момент ставит заполненную чашку и коробку сладостей на стол. — Рьюзаки, ты в порядке? Выглядишь неважно, — широко распахнутые глаза говорят о беспокойстве, поджатые губы — о том, что оно поддельное. — Да, в полном, просто чувствую себя немного уставшим, — детектив как-то вымучивает из себя улыбку и откидывается на спинку стула, садится прямо (настолько, насколько это в принципе возможно для Эл). И выглядит он, кажется, как физическое воплощение изнеможения. Рьюзаки нравится такой — притворно участливый — Ягами, потому что мираж дружбы становится плотнее благодаря нему, обретает более чёткие очертания. Эл эта иллюзия подпитывает. У него никогда не было близкого друга, даже «лже», а всякий новый опыт благотворно влияет на мыслительные процессы. Ситуация с Лайтом заставляет мозг Эл адаптироваться в заданных условиях, а самого детектива — примерять на себя нужную роль и действовать в её рамках. В любых отношениях Эл развивается; в этих же, за счёт сложности их конструкции, — удвоено. — Я понимаю, всё это действительно выводит из строя, но ты обязательно справишься. Мы вместе справимся, обещаю. Лайту кажется, что как бы уродливо-оптимистично не звучали его слова, этого недостаточно. Потому до неприличия ласковая рука ложится на худое плечо и мягко, чуть касаясь, ползёт по скрюченной спине, оглаживая выпирающие сквозь тонкую ткань позвонки, как ток ползёт по цепи. Этот жест успокаивающий, приободряющий, дружеский, наверное, даже слишком, ведь Лайт видел такое в товарищеских сценах фильмов, а там всё всегда гиперболизировано. Он даже задумывается: «А стоило ли делать что-то столь театральное? Рьюзаки почувствует, как от этого жеста сквозит фальшью». Но Рьюзаки тяжело сконцентрироваться из-за жуткой боли, анализ действий предполагаемого Киры выходит скверно, и детектив почти принимает перформанс того за неподдельную заботу — слишком мягко, отвратительно-нежно для игры (в памяти тут же всплывает эпизод с отцом парня в больнице, также кажущийся переполненным неподдельными эмоциями; в тот раз Лоулайт впервые усомнился в единстве Лайта и Киры). Конечно, Эл никогда не позволил бы себе не только быть абсолютно убеждённым в аутентичности этой части личности Ягами, а даже просто допустить такую мысль до его заточения. Но после того, как юноша покинул стены карцера, и Лоулайт приковал его к себе, тот вдруг стал выглядеть на удивление настоящим, человечным — и это даже не о высоких моральных принципах (их он демонстрировал всегда, пусть и не всегда истинно), а о том, что теперь он стал похож на действительно живого человека, не на идеально выточенную мраморную статую. В один миг его как подменили: словно на место лживого убийцы из камня встал тот самый парнишка-Лайт, которым Кира хотел казаться, которым его видели все и до этого, но не Эл. И детективу было страшно смотреть на совсем-не-того-Ягами, коему он хотел связать руки. Не Киру. Страшно потому, что больше всего в этой жизни Лоулайт боялся не понимать, ошибаться и терять контроль над ситуацией, а тогда он действительно был в замешательстве. Нынешнему Лайту, к собственной досаде, Эл верит охотнее, и, ощущая его горячую ладонь на спине, расслабляется, хотя стоило, он чувствует, стоило бы напрячься только сильнее. Детектив подносит кружку чёрного, как смоль, напитка к губам. Ягами наблюдает за этим и морщится, почти ощущая горечь во рту (хотя на самом деле количество сахара всю горечь заглушило) — он бы добавил молока. Нет! Эл вовсе не машина, а человек: он дышит, питается, иногда спит, даже чувствует, хоть и немного по-другому, искажённо в стандартном понимании. И не всегда его чертовски запутанный узел мыслей занимает только работа, работа, работа. Когда ты постоянно находишься меньше, чем в метре от кого-то, хотя бы невольно придётся задуматься о вашей с ним связи. О ментальной, с издевательски-материальными оковами всё и так понятно. Детектив задумывается и ему чуть не сдавливает грудь от того, что на один квадратный метр между ним и Ягами-младшим приходится слишком высокая концентрация притворства и слишком низкая — искренности. Лоулайт подмечает, что именно в его собственных действиях и словах она практически отсутствует, разве что в моменты, когда он вслух оглашает умозаключения перед напарником: «Ты Кира, не отрицай». Ему не так уж сложно признаться самому себе, что всё, совершаемое им в отношении Лайта — лишь проверки, попытки выявить осечку, поймать; всё-таки он работает, и первостепенная задача — это раскрыть дело, а не устанавливать с парнишкой какие то ни было подлинные связи. Да, он говорил о дружбе, он извинялся за настойчивость в своих подозрениях, но для того, чтобы наблюдать реакцию и изучать. Возможно, в этом и была капля его личных побуждений, но лишь капля — на целое водохранилище. Пусть то, что детектив говорит Ягами, практически никогда не является правдой, он бы действительно хотел, чтобы это ей было. Он бы хотел быть Лайту другом, ещё больше — считать его таковым для себя, ведь в жизни Эл нет человека, которого можно было бы обозначить этим термином, а Ягами, несомненно, заслуживает им быть, если не является Кирой. Но он является. Может, встретились эти двое жизнь назад, или жизнью позже... несомненно, несомненно тогда были бы неразлучны. И это то, что Эл признать всё-таки не может: ровно в той же степени, как считать Ягами другом, детектив бы хотел его по-настоящему ненавидеть. И потому он убеждает себя, что на самом деле жаждет только второго. Лоулайт ловит руку напарника у своей лопатки, задирая локоть кверху, аккуратно накрывает её несколькими пальцами. Они у него холодные, почти ледяные, но контраст создаёт равновесие. Его рука по-прежнему дрожит, и теперь Лайт точно ощущает это; не может не обратить внимания со своей этой отточенной скрупулёзностью. — Спасибо. — Он не видит, но знает: Ягами улыбается. Пусть Лайт и просчитывает свои действия, будучи Кирой, тем более находясь «на привязи», но дружбу с детективом он вовсе не планирует — он просто знает, что она должна быть, что другие должны видеть, как они ладят, а дальше всё получается само. Их дружба рисуется без сценария, заходит за рамки игры перед обществом, точно так, как если бы она была настоящей. Это забавляет Ягами, придаёт ему азарт. Он ныряет в свою роль с головой, не боясь захлебнуться — наверное потому, что блестяще умеет плавать. «Ты мой единственный друг, Лайт-кун». Единственный друг, единственный друг, единственный друг. Эти слова утонули в отбеливателе внутри головы Киры. Он сам утопил их там, потому что не хотел, чтобы они для него что-то значили, чтобы ещё хоть раз звучали в его подсознании. Но он будет Эл прекрасным другом, ведь он всё ещё идеален во всём, идеален до тошноты. Юноша словно враждебно сводит брови к переносице и смотрит в упор, не моргает — слишком несвойственно для него, ведь в присутствии Рьюзаки иной раз Ягами счёл бы такой взгляд слишком опасным: напряжённый, серьёзный, холодный... нет, это вовсе не взгляд Лайта. И Эл может всё понять. Ну конечно, он всё поймёт, он же читает по глазам, а в этих глазах будто выведено «Я Кира» ажурными буквами цвета темноты. Ягами думает об этом, но не одёргивается — он продолжает смотреть пытливо, проницательно, обжигающе-морозно. — Рьюзаки, как бы ты поступил, если бы я оказался Кирой? — вопрос слишком острый, чтобы озвучивать его без прелюдий — он разрезает тишину, ненадолго обволочившую комнату, как хорошенько заточенное лезвие. «Ты и есть Кира, не отрицай», — звучит протокольно, отчётливо, как отчеканивание теннисного мяча, но в этот раз только у Эл в голове. Хотя он не озвучивает свою реплику, но уверен, что напарник сумеет просветить рентгеном его череп и выявить мысль — слишком она предсказуема, очевидна. Ягами знает, как тому стоило бы поступить: отказ от Тетради решил бы всё, главное — суметь принудить к этому и как следует спрятать орудие после. Спрятать так, чтобы Кира никогда не добрался до него вновь. Испепелить. Но Лоулайт не знает, он ничего не знает наверняка, только тонет в догадках; а в правилах сказано, что сжигать тетрадь — очень плохая идея. — В таком случае мне пришлось бы убить тебя, — Эл опускает голову вниз. Он произносит свой ответ быстро, твёрдо, без колебаний, понимая, что на самом деле не сделал бы этого. Он бы придумал что-то иное — не менее жестокое, но более изощрённое, более подходящее Ягами и отвечающее его собственному — лишённому простоты — стилю. Лайт тоже это понимает. И усмехается. — Будь ты Кирой, Рьюзаки-кун, я бы поступил также. — Они оба знают, что в этом Ягами предельно честен. Даже не будь Рьюзаки-кун Кирой… Внутри Эл снова неистовство грохочет, кричит: «Вот же он, Бог, стоит прямо перед тобой и смотрит, ухмыляется. Приглядись к его глазам: они горят кроваво-красным пламенем, и там, в глубине, выведено ажурными букв...» Нет. Эл не может его обвинить: нет доказательств, нет решительно ничего против Ягами, кроме этого надрывного внутреннего крика. Правила, старательно написанные богом смерти в тетради, противоречат вине парня. Тогда почему они до сих пор скованы наручниками? Потому что Эл всё ещё верит себе больше, чем Лайту. Детектив озадачен: он не понимает, с какой целью юноша вообще касается этой темы. Если у двоих гениев в теории может родиться глупый диалог, то этот точно такой — совершенно глупый. Эл он совсем не по душе, хотя бы потому, что копаться в причинах благодаря болючему смерчу в голове всё ещё сложно, а понять, к чему Ягами завёл этот разговор, всё-таки нужно. Лоулайт, переступая через боль, подползает к выводам: Лайту обидно из-за того, что он, Эл, не просто считает его Кирой, а откровенно расстраивается, находя этому опровержения, и, ведя такие беседы, он пытается задеть детектива, надавить на ту его слабость, которую всё-таки просёк — неуверенность. Эл всё же не уверен в вине парня на сто процентов; а Лайт всё же ещё юн, вот и выплёскивает свои обиды так, совсем по-мальчишески. Персона Ягами весьма непредсказуема: уж чего-чего, а такого забавного и почти детского бунтарства детектив никак не ожидал в нём обнаружить; оказалось, даже копать не надо — сам всё выплеснул, да так открыто, почти в лоб, как у них двоих совсем не принято. У них заведено говорить одно, а читать во взгляде собеседника совсем другое — более значимое, чем все слова. Но и Эл не собирается оставлять противника без атаки. Что ж, раз Ягами так подло нападает на него исподтишка, Лоулайт ответит тем же, поддержав манеру соперника в этом маленьком поединке. Если Лайт так лезет из кожи вон, чтобы разговор казался серьёзным и драматичным, то Эл выплюнет ему на ботинки всю свою несерьёзность по отношению к этой беседе, покроет её вуалью непринуждённости, глупости — если угодно. Пусть ему тяжелее сосредоточиться с больной головой, но играть и противостоять Ягами он готов (и уверен, что должен) при любых обстоятельствах. — А ты любишь крем на пирожных, Лайт-кун?, — таким сладким тоном тянет детектив, ковыряя эти самые пирожные, что углы их беседы послушно сглаживаются, практически образуя безвольный круг. Никакой тебе остроты, Ягами. — Мне он не кажется их лучшей частью, однако вкупе с ягодной начинкой и песочным основанием выходит довольно гармонично, как думаешь? — Не люблю, он слишком приторный, как по мне. — Ни лицо, ни голос Лайта никак не выдают в нём раздражения, но Эл слишком хорошо знает его, чтобы не понимать, что трюк сработал, и внутри тот закипает, как вулкан, от злости. И что не любит вовсе не из-за приторности, а оттого, что этот злочастный крем врывается посередине его трагедии и всё портит. — Ты сделал бы это сам или предоставил властям? Как бы ты убил меня? — Звучит сразу и так просто, будто Эл только что и не попытался «заляпать» эту неимоверно важную дискуссию своим чёртовым мерзостно-сладким кремом. Беззаботная, (кажется) тёплая улыбка как приклеена к лицу Ягами. Возможно, и правда приклеена, а под ней заточенные напильником зубы, готовые в любую секунду впиться в плоть. Детектив почти отшатывается в удивлении. Нет, связывать нынешнее поведение парня с юношеством было в корне неправильно с его стороны: вероятнее, что дело тут не в возрасте, Лайт просто такой — взрывоопасный и до боли меткий. Но странно: с каких пор он позволяет эмоциям брать вверх над разумом и мстить за обиды, нанесённые коллегой, в открытую? Он всегда держал свои бомбы внутри; неужели, сегодня он тоже признал в детективе близкого человека, иначе почему ему не страшно показывать что-то настоящее, не страшно быть собой перед Эл? Но Лайту нечего бояться, совершенно не-че-го, поэтому он и продолжает диалог, балансирующий на самой грани. Он уверен: имя его противника, друга, великого детектива, уже записано чернилами на молочной странице тетради. Оно выведено там ажурными буквами. Сердце Эл остановится через семь часов — сегодня утром. И Ягами кинется к нему, он подхватит бездыханное тело на руки, он будет твердить: «Почему, почему именно Рьюзаки?» и пообещает отомстить Кире, пообещает самолично поймать ненавистного убийцу(!), во что бы то ни стало. И Лайту даже жаль… Но лишь потому, что Эл совсем не подходит такая смерть — тихая и непримечательная — ему бы хоть гильотину или эшафот. В идеале же Кира видит детектива похороненным заживо; да, он, определённо, хотел бы приникнуть к земле на могиле Рьюзаки, слышать снизу отчаянно-горький вопль — усладу для ушей сродни симфониям Бетховена — и отвечать ему торжествующе-сладким хохотом. К сожалению, это неосуществимо, Ягами приходится довольствоваться имеющимся раскладом. А ведь этот человек умрёт на той стороне цепи, на той стороне пропасти, и им двоим не придётся падать вниз… Но Лайт Ягами, Бог нового мира, будет прикован к мертвецу Эл. Смешно до абсурда, и парень чуть не хихикает вслух от этой мысли. Конечно, он до последней секунды будет рядом. Они же лучшие друзья. Потому он хочет наговориться вдоволь этой ночью. В последний раз перед тем, как детектив растворится в его руках, растворится их борьба и дружба, словно кислящая капсула аспирина в стакане (который, кстати, полезен для профилактики инфаркта, но не Эл), и останется только победа, которую делить на двоих не придётся. Рьюзаки — действительно достойный соперник, и неизвестно, появится ли у Ягами кто-то ещё, не уступающий ему — кто-то, с кем можно будет общаться наравне и так сладко играть на жизнь в противостояние. Потому сейчас Лайт свободен в своих выражениях и готов станцевать танго на самом краю обрыва, уверенный, что в пропасть угодит не он — ему искренне интересно узнать, что бы делал детектив, если бы всё сложилось иначе. Если бы Эл не проиграл Кире в этой войне.