Наяву я сожму твою руку

Изуку просыпается со слезами на глазах, и ему настолько тоскливо, что сводит мышцы — живот скручивает узлом, а сердце будто сжимают в стальных тисках. Мама! Маленькие ступни шлёпают по прохладной плитке коридора и, чуть замешкавшись около кровати, ныряют в тепло одеяла. Изуку жмётся к родной спине, и разбуженная Инко поворачивается, позволяя удобно поднырнуть под руку. — Мне приснилось, что тебя забрали, мама, — шепчет, прислоняясь щекой к груди. — Всё хорошо, Изуку… — сонно бормочет Инко и целует в макушку. — Это дурной сон, меня никто не заберёт. Малыш поднимает голову, пытаясь заглянуть в лицо, — большие глаза ловят лунный свет и неестественно выделяются в темноте комнаты. Смотрит вопрошающе, ищет уверенности. — Обещаешь? — Конечно, солнышко, — мама крепче прижимает к себе. У Изуку нет повода не верить. Тепло матери успокаивает, родной запах окутывает. Он вновь засыпает, устроившись в уюте объятий. Шото вновь засыпает, обхватив руками подушку. Подсыхающие дорожки на щеках отзовутся на утро стянутой кожей.

***

Изуку Мидории семь, когда он понимает, что видит не свой сон. Он смотрит на мальчика и точно знает: он — брат. Брат, которого никогда не было. Мальчик не кричит, не зовёт на помощь, не плачет — просто смотрит своими пустыми голубыми глазами; на лице словно маска — ни единой эмоции. Он смотрит и горит. Сгорает — медленно, постепенно, необратимо. Страшно. Изуку подходит ближе, тянется к чужому плечу, игнорируя пламя, но едва дотрагивается — сквозь пальцы сыпется пепел, оставляя на ладони сухие разводы. Страшно. Изуку смотрит на то, что осталось от брата — на ничего. Уже и пепла нет — лишь пустая комната. Он садится на пол — на место мальчика — и обнимает колени. Страшно, страшно, страшно. Изуку знает: он — следующий, сгорит так же постепенно и… необратимо. Страшно? Он просто сидит и смотрит перед собой. На лице — ни единой эмоции… Изуку не просыпается, сон изводит его до самого утра — он раз за разом то выныривает на поверхность, то вновь тонет в забвении и оказывается на полу той комнаты. Пытка наконец заканчивается, когда бодрый голос Всемогущего из будильника сообщает, что наступило время вставать. Изуку молчит за завтраком и выглядит непривычно напряжённым, пока ковыряет палочками яичный рулет. Инко не спрашивает — ждёт, когда начнёт сам. И ждать приходится недолго. Она наливает чай, когда он решает заговорить. — Мама, — Изуку поднимает на неё глаза, и у Инко что-то обрывается внутри — её мальчик смотрит так… будто стал старше всего за одну ночь. — У моей родственной души погиб брат. Рука Инко дёргается, несколько капель чая проливаются на скатерть. — Изу… ты… — Я точно знаю, мам, — он не даёт договорить. — Я видел. Я чувствовал. — Ох, Изуку, — она практически бросает чайник на стол, не беспокоясь о его целостности, и в два резких шага оказывается рядом, крепко обнимая сына. — Мне так жаль, мой мальчик… Любая мать с нетерпением и волнением ждёт того дня, когда её ребёнок увидит сон, того дня, когда у них появится ещё один родной человек. Могла ли она подумать, что сон окажется таким? Всё должно было быть по-другому. Сердце Инко сжимается от осознания, что пережил Изуку этой ночью. Что пережили её дети. Что стало с их братом. В этот день они с Изуку должны были найти. Они нашли. Но они и потеряли. Инко закусывает губу — должна быть сильной, но глаза не слушаются — слёзы струятся вниз по щекам. Она прижимает сына к себе, снова и снова шепчет: «Мы справимся». А Изуку… Изуку хочется сжать его руку. Он сжимает махровый халат на спине матери.

***

Шото Тодороки девять, когда он впервые осознаёт, что видит не свой сон. На улице идеальная погода — мягко светит солнце, по небу проплывают редкие облачка. Он смотрит на одно из них — особо курчавое — и не может понять, что оно напоминает ему больше: барашка или причёску героя Неуловимого? Шото не успевает решить — кто-то грубо задевает его плечом. — Ой, прости, я тебя не заметил, — нарочито небрежно бросает темноволосый мальчик и усмехается, когда Шото переводит на него взгляд. Кто-то хихикает. Шото оборачивается и понимает, что он находится на стадионе, а вокруг него дети. Все они примерно его возраста и одеты в одинаковую бело-синюю спортивную форму. Похоже, у них сейчас физкультура. Вот только учителя нигде не видно. — Ничего страшного, — произносит Шото, неловко улыбаясь. — А я вот думаю, что он задел тебя специально, — вклинивается другой мальчишка с похожим на акулье лицом и прорезями жабр на шее. — Я не думаю, что он нарочно. — А если нарочно, ты вот так это оставишь? — Знаешь, а он прав, я сделал это специально, — лыбится темноволосый, довольно косясь в сторону «акулы». — Ты должен дать мне сдачи, нужно постоять за себя! Две близняшки улыбаются, одна шепчет что-то на ушко другой. — Я не… — он не знает, что ответить. — Не можешь, — подсказывает мальчик. — Ты вообще ничего не можешь. Шото всё ещё пытается улыбаться. — Ребята, не надо. — Бесполезных не спрашивали, — вклинивается высокая девочка с косичкой. — Он сказал правду, ты ничего не сделаешь, — она повышает голос и тянет слова по слогам, — потому что ты — бес-при-чуд-ный! — Ага, беспричудный! — повторяет темноволосый. — Беспричудный! — подхватывает светленькая девчонка с хвостиками, торчащими из резиночек с клубничками. — Беспричудный, беспричудный! — подключаются остальные, весело скандируя. Улыбка угасает. Мальчик-акула толкает в спину, и Шото падает на четвереньки на влажную траву. Он не понимает, за что с ним так? Чем он заслужил? Шото переживает не свой сон, но его сознание подсказывает воспользоваться льдом — показать свою силу. Он уверен, что сильнее любого из них. Шото обращается к причуде, но ничего в нём не откликается. Это страшно. Некомфортно. Дети продолжают выкрикивать оскорбления и смеяться, и всё это сливается в отвратительный гул. — Не надо… — умоляет он, закрывая уши грязными ладонями — чтобы не слышать. — Хватит! Никто не собирается прекращать — на их лицах веселье. Искреннее. Шото утыкается лицом в коленки — чтобы не видеть. Он видит — улыбки детей оседают на сетчатке глаз. Он слышит — «беспричудный» отпечатывается внутри черепной коробки. Гул нарастает, становится громче. Шото снова взывает к причуде, вложив в этот зов всю мольбу, и не чувствует ничего. Её нет. И не будет. Шото открывает глаза и чувствует, как отчаянно колотится сердце. Первое, что он делает, возвратившись в реальность, — обращается ко льду, и, когда сила привычно откликается, а лёгкая изморозь выступает на кончиках пальцев, дыхание начинает возвращаться к норме. Шото на всякий случай зовёт огонь и ощущает его присутствие внутри — на месте. Он не позволяет пламени вырываться наружу, но так спокойнее. Шото садится в постели, притянув к себе колени. Как же сильно ему хочется быть рядом, защитить, оградить. Его распирает от обиды — на детей, на собственную беспомощность, на мир, который так обошёлся с ним. Почему? Почему кому-то всё, а ему — ничего? Шото осекается, ведь он и есть тот, кому всё — кому две. И что, если это и его вина? Чёртов старик, чёртова идеальная сила. Шото злится, ненавидит ещё сильнее. Пламя испуганно прячется в дальнем углу.

***

Жарко, горячо, жжёт. Изуку плавится. Изуку горит. Огонь окружает, обвивает, замыкает кольцо. Сквозь пламя видна спина мужчины — крупного, статного, сильного. Изуку не может рассмотреть — перед ним всего лишь тёмный силуэт, человек отдаляется, шагает прочь. Изуку тянется рукой, кричит — из горла ни звука. Хотя он почему-то и так знает, что его не услышат, не обернутся, даже кричи он во всё горло. А огонь подбирается ближе, кислород сгорает, языки начинают облизывать кожу, оплавившаяся синтетика липнет к телу, пламя обнимает, прижимает к себе, ластится… поглощает, обугливает, уничтожает. Он хочет бежать, но не может пошевелиться — просто стоит на месте, ожидая участи. Изуку страшно. Изуку кричит. Резко дёрнувшись, он просыпается. Голые ноги, запутавшиеся в скомканном одеяле, обдаёт ночной прохладой из приоткрытого окна, и это ярко контрастирует с только что пережитыми ощущениями. Снова этот сон, снова огонь. Изуку понимает, огонь пугал бы любого после такой трагедии. — Не бойся, не бойся… — тихо шепчет он. — Я буду рядом, и тебе больше не нужно будет бояться. Никогда. С ним такого не случится, Изуку не допустит. Он не врёт — знает точно, ощущает на уровне инстинктов — не даст в обиду. Для этого ему не нужна причуда, ему ничего не нужно — хватит собственной воли. И даже если Изуку не быть героем, для одного человека он станет. Одного он спасёт.

***

Шото стоит на груде мусора, за его спиной слышен шум волн. Он смотрит на Всемогущего снизу вверх и кричит — победил. Тот не злится, не сокрушается, только улыбается — с гордостью. Раньше Шото не снился Всемогущий, но речи отца о победе теперь не дают ему покоя даже во сне.

***

Изуку не понимает, зачем ему это, что его так зацепило, почему Старатель вызвал в нём столько ярости и почему ему необходимо помочь Тодороки-куну. Чувство несправедливости засело внутри после услышанного, и геройское нутро, как и всегда, когда кому-то нужна помощь, рвётся вперёд. Но здесь что-то ещё, что-то большее, что-то личное. Изуку просто чувствует, что должен делать — и делает. И если для этого нужно сломать все кости в теле, он сломает. Сломает и не пожалеет. Ни на секунду. Он уверен. Шото не понимает, зачем выложил этому парню всё, что в нём такого особенного, что заставило открыться, оголиться, но при этом ощущать себя в такой безопасности, как никогда ранее. Он просто чувствовал, что может. И Шото не знает, что делать теперь, когда зелень решительных глаз прожигает дыры в его устоявшемся мире, злит, дёргает за ниточки-нервы, будто точно знает, за какую потянуть, какую схватить посильнее, провоцирует. Шото ведётся. Злится на себя, на него, на ситуацию, в которой оказался, но ведётся — бежит вперёд, атакует в ближнем бою, ловит чужие удары. И слушает, слушает, слушает. Каждое слово, каждый вызов проникает в разум, патокой протекает сквозь выставленные перед собой ладони, липнет к коже. «Это твоя сила!» Суть слов откликается не в сердце — в душе. Мама всегда говорила, что он может стать тем, кем захочет. Шото хочет быть героем для него, хочет спасать таких же, как он — тех, кто не может себя защитить. Шото может быть героем за них двоих. «Это твоя сила!» Но может ли он принять то, что ненавидит? Достоин ли Шото использовать две, когда у него — ни одной? Что бы на это сказал он? «Это твоя сила!» Голос снова и снова звучит в голове. И Шото ему почему-то верит.

***

Изуку снится огонь и лёд. Пар застилает всё вокруг, они то льнут друг к другу, то отталкиваются, отходят и снова тянутся, словно кружатся в танце. На утро Изуку просыпается в отличном настроении. Он так рад, что смог помочь Тодороки-куну.

***

Шото не может пошевелиться. Пятно стоит над ним, оголив клинки, и улыбается: не ему — Ииде. Шото знает, что сейчас произойдёт. Он напрягает каждый мускул, дёргается, бьётся, брыкается — тело не сдвигается ни на миллиметр. Пробудившись, Шото благодарит судьбу за то, что ему не довелось испытать причуду Пятна на себе. Если ощущения во сне были хотя бы наполовину схожи с реальными, то ему страшно представить, каково было Мидории с Иидой.

***

Шото тянется, следует, просто находится рядом. Заходит в комнату — ищет взглядом, сидит в классе — наблюдает за копной зелени, склонившейся над партой, беспокоится на тренировках, помогает с английским, смотрит фильмы про героев. Ему хорошо. Окружающие делятся на Мидорию и остальных. У Шото никогда не было друзей, и если это и есть настоящая дружба, то он признаёт, что недооценивал эти чувства. Изуку делится, поддерживает и сам удивляется, когда ищет поддержки, восхищается, заботится, обсуждает записи в геройских тетрадках, расстраивается, когда узнаёт, что Тодороки-кун не пробовал каких-то вещей, и пытается поскорее исправить ситуацию. Изуку некогда задумываться, он просто живёт, старается, улыбается.

***

А затем Изуку видит сон. Раненный Старатель сражается с Ному. Нет… отец сражается с Ному и проигрывает. Изуку сжимает кулаки — огонь вырывается наружу. Старик обещал сделать всё, чтобы он гордился. Так сделай это, не сдавайся! — Я смотрю! — он кричит. — Смотрю на тебя! Изуку просыпается. Сердце в груди колотится — теперь он всё понимает.

***

— Что-то случилось, — утверждает Шото и, прокрутившись на стуле, подъезжает к кровати Изуку. Было бы глупо думать, что такой наблюдательный человек как Тодороки-кун мог не заметить его волнения в течение всего вечера. Да ещё и периодического залипания на двухцветный затылок, пока его обладатель зачитывает главу из учебника по истории. Что ж, Изуку решает не медлить. Он уже столько раз прокручивал это у себя в голове, что слова слетают с губ без привычных запинок — легко и естественно. — Тодороки-кун, я думаю, что мы с тобой — соулмейты. Шото замирает, удивлённо уставившись на него. А затем напрягается — Изуку видит по его мускулам, по глазам. — Мидория, я правда хотел бы, чтобы это было так, но я уверен, что ты — не мой соулмейт, — он говорит уверенно. — Прости. У Изуку внутри всё холодеет. — П-почему ты так думаешь? — едва не шепчет он, проговаривая лишь одними губами, но Шото слышит. Шото уверен, что не изменит свой ответ, как бы сильно ему не хотелось поверить в слова Мидории. Но быть честным — это то малое, что он может сделать прямо сейчас. — Я никогда и никому этого не говорил, но я точно знаю, что мой соулмейт — беспричудный. Изуку резко вдыхает. — И я знаю, как ему было нелегко. Как относились люди… дети. Я видел. Много раз, — продолжает Шото, глядя на свои ладони. — И каждый раз, когда я просыпался, я мечтал только об одном — прийти и защитить его. Если бы я только знал, куда идти, я бы пришёл. Я знаю, он ждёт меня. Слеза падает Изуку на колено. За ней ещё одна. И ещё. Шото поднимает взгляд и не знает, что делать. Он не хотел ранить чувства — только не Мидории. Всё внутри кричит о неправильности происходящего — Мидория не должен плакать. Только не когда Шото рядом. Он подаётся вперёд и аккуратно берёт в руки ладонь со шрамами. Шото не успевает подумать, что сказать, — Изуку говорит первым. — Я ждал, я всегда ждал, — всхлипывает он, глядя куда-то вниз. — Я постоянно им улыбался — хотел быть как Всемогущий. Делал вид, что мне всё равно, но мне... мне никогда не было всё равно. И знаешь, по ночам я лежал и представлял, как приходит мой соулмейт — с самой сильной и крутой причудой — и защищает меня. Я так ждал… У Шото ком в горле. У Шото дрожат руки. — …и ты пришёл. Тогда, в Хосю, с Пятном. Я позвал, и ты пришёл, — Изуку сжимает его ладони — крепко, как всегда мечтал, и вытирает щёки рукавом второй руки. А потом поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза. И улыбается — широко, искренне… счастливо. Шото тонет, захлёбывается зеленью, вдыхает глубже, заполняет ею лёгкие, всего себя — умышленно. Шото умирает и рождается заново. Он не замечает, когда и его глаза становятся мокрыми. — В этот раз ты знал, куда идти. Они тянутся и тянут на себя, руки отпускают, чтобы снова прижать, — ладони ложатся на свои места на лопатках. Всё наконец-то так, как должно быть. — Не всё во снах я истолковал правильно, и мне так о многом нужно у тебя спросить, столько рассказать. Но знаешь, о чём мечтал я? Я хотел спасти тебя от кошмаров, от прошлого. Хотел сделать так, чтобы тебе никогда больше не было страшно, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. — У тебя получилось, — Шото шепчет, уткнувшись в мягкие кудри. — На фестивале. И каждый день после. Изуку улыбается ещё шире, хотя его щёки снова мокрые, и разрешает себе приподняться и прижаться губами к любимой шее. Шото вздрагивает, а затем обнимает ещё крепче. Он дома.