Северный Ветер

Пари свободно в небесах. Пари, как тогда, когда мы с тобой встретились, и я шёл по земле, распевая песни ветра, А ты летел в вышине, взирая оттуда на мир. Сейчас нет больше в небе снежных бурь. На земле зеленеет трава... Так красиво. Если бы ты тоже мог ходить по земле, слушать, как разносятся в воздухе песни пастушков и перезвон ветра, попробовать вино, сладкое как мёд, ты бы понял. Как было бы здорово, если бы ты моими глазами видел себя, прекрасного и гордого, парящего в голубой вышине. Тогда бы ты понял, что за это небо и эту землю стоит сражаться.

Время развивает события медленной вереницей, ветер разносит песни о былом неумолимым потоком. Звучание лиры раздаётся над поляной незамысловатой песней, с отблесками восходящего солнца сливаясь с шуршащими кронами деревьев. Венти наслаждается каждой секундой подобных моментов своей жизни. Вечной, как ветряные потоки, но измеряющейся разве что такими днями, как этот. Он воспринимает свою жизнь как бессознательное, по большей части, размеренно сдвигающееся от одного камня к другому, неосознанно стачивая. Когда он был сгустком элементальной энергии, время измерялось не часами, но событиями. Вот он парил меж листьев кустов, наслаждаясь их щекочущими перешёптываниями, вот он дразнит слаймов и нюхает красные фрукты… А потом, какое-то время спустя, оказывается сражён пронзительным голосом человеческого мальчишки. Наповал. Вспоминая об этом сейчас, Венти неизменно смеётся. Конечно, ведь это надо: встретить спутника жизни, ворвавшись к нему в дом, чтобы украсть яблоки. Конечно, маленьким духом, он не различал человеческих законов и мер восприятия, но от чужого возмущённого вздоха и удара лирой по голове его это не спасло. Венти только позднее осознал, что в тот дом его завлекла песня, безымянная и незатейливая даже. В Старом Мондштадте никто не пел свободно на улицах, и даже дома люди едва ли могли что-то мелодично хмыкать себе под нос во время работы. Не только влечение к неизвестному, но стремление и страсть в мелодии дошли до сердца Барбатоса. Песня та стала позже Их символом, но тогда она была лишь в черновом виде, кусочками собранных воедино надежд и стремлений. Если бы не стрелы, вонзившиеся в Его грудь, Венти бы пел сейчас до сорванного голоса в одиночестве. – Венти? О чём-то задумался? Я могу подхватить, если тебе нездоровится. – Безымянный Бард улыбается, несколько нервно, поправляя плащ и садясь поудобнее на траве. Напряжённая спина горбится под мягким шлепком хвоста Двалина, бок о бок с которым они сидят. Венти не хочется петь. Сейчас, в компании самых близких, ему больше приятно слушать, слышать всё, что они могут ему поведать. Или прислушиваться к их размеренному дыханию, разглядывать отблески солнца на чешуе Двалина и грани отсветов в полупрозрачной фигуре Барда. – Я в порядке, Дорогой, – мягко улыбается Архонт. Предложение повисает на оборванной интонации, словно незаконченное. Но Венти не знает, что ещё сказать. Тепло разливается в груди, когда дыхание Двалина щекочет шею, а руки Барда охлаждают горячие ладони. Даже будучи полупрозрачным, в нём разливается энергия, сравнимая с силами, что способны двигать горы. Венти смотрит, как лёгкие вихры ветра играются под Его кожей, оглаживают изнутри контуры лица и слетаются к теплу ладоней Венти, словно светлячки на источник света. Бард кивает и улыбается. – Да? Что ж, я рад, что нет особых причин, почему ты похож на мокрую кошатину, Барбатос. Всё ещё хочешь придаваться меланхолии, или же наконец споёшь со мной дуэтом? Двалин фыркает Венти в макушку. Он улыбается. Иногда Венти, за кружкой крепкого, смотрит пустым взглядом в столешницу, и думает. Пожалуй, только за выпивкой он и развлекает себя размышлениями намеренно. На трезвую голову любая выстроенная цепочка событий, любой монолог с самим собой превращается в яд, отравляющий с трудом отвоёванное беззаботное существование. Вне «Доли Ангелов» думать о прошлом да гадать о будущем – такая трата времени, скажет вам Венти. Вместо рефлексии он лучше устроится на горе в Долине звездопадов и поведает ветрам о новой мелодии, или вон, хоть закатников нарвёт корзину в Ущелье Дадаупа. Чтобы затем съесть их в приятной компании. Не то, чтобы Венти намеренно ищет своих друзей. Они просто сталкиваются, ведомые предчувствием случайной встречи. В мареве отведённого им времени они видят друг друга достаточно часто, так думает Венти. Они никогда не ищут друг друга намеренно, не считая чрезвычайные случаи. Но таковых не было уже давно, и Венти изредка вечерами думает о том, что было бы неплохо наткнуться на кого-нибудь из старых знакомых прямо сейчас. Это было бы больно. Видеть лицо Барда, отринувшего – или забывшего – своё имя, бесконечно приветливое и исполненное нежности при виде старого друга. Венти видит щемящую пустоту и непонимание. Он забрал его лицо. Возможно, вместе с именем – Барбатос был слишком беспечен, чтобы запоминать такие детали, Барда это словно и вовсе не заботило после смерти. Венти помнит его привычку закусывать нижнюю губу во время сочинения новой мелодии; помнит, как отражался свет лампы в угольных волосах, создавая ослепляющий нимб; тысячу и одну причину почитать его, любить, возносить голос, уносящий песню ввысь, к небесам, к жаркому стремлению Свободы. Но имя – нет. Слова, высеченные на камне, давно стёрлись и перестали читаться, но даже так Венти никогда не придавал им значения. Могила – да, она имела для него смысл, глубину которого он понял много позднее скомканных похорон. Под этим клочком земли покоился его Дорогой Друг, его человек, его Свобода и смысл, отправная точка и окончание всего. Венти наделил себя новым именем уже и не вспомнить как давно, и даже не может сказать, с чего взял именно это. Для скромного барда это всего лишь дефиниция собственному «Я». Венти – человек, пьяница и известнейший бард Монда. Это выбор, сделанный им в знак памяти. Свободный. Ха. Барбатосом зовут его разве что Двалин да Бард. Словно срывая маски или пластыри с несуществующих ран. Для всех остальных, он – Венти. Он может быть сильным и слабым, ветряным и исполненным глубоких привязанностей, наполняющим звонким голосом сердца жаждой свободы и хриплым окриком бойни истребить целый народ за неугодное поведение. Венти ещё с минуту смотрит на шершавую, немного липкую поверхность барной стойки. Хмурый взгляд Мастера Дилюка скоро просверлит в его макушке ровную дыру, прошивающую до несуществующих мозгов. Толпа нестройным вихрем голосов спорит оживлённо о какой-то спорной строчке в стихах Его – всегда Его – песен. Скромный бард допивает вино из одуванчиков одним махом, стирает пену с уголка рта, и достаёт излюбленную лиру, подмигивая хозяину таверны. Сеанс рефлексии окончен, пора бы за работу взяться. Бард читает книгу в библиотеке Монда через плечо какой-то девочки. Судя по наряду – горничная, хотя доспехи придают покорному образу силу. Этой фигуре ему хочется посвятить песню, и, безусловно, сделать её символом две симметричные розы в волосах. – Красивая и стойкая, в ней крепнет сталь… – Напевает под нос на вид совсем мальчишка, выхватывая строчки со страниц вскользь. Всё же, девушка читает слишком быстро для него, человека, извечно витающего одной половиной мозга в облаках. Венти говорит, что именно это качество позволило ему и всему Монду воспарить, но Бард знает, что это не так. Из тех, кого он знает, покорять небесные своды дано созданиям, что уже твёрдо стоят на земле. Двалин. Ванесса. Моракс. О себе и Венти Бард никогда не думает в таком ключе. Барбатос – и есть воздух, небо, то самое, что заполняет лёгкие и позволяет сердцу биться в такт жизни. Ветру нет необходимости покорять небеса. Венти же – человеческая личина, что его дорогой друг создал, чтобы стать ближе к людям – не столько порывы ветра, отзывающиеся потоками во всём Тейвате, но часть кусочка пазла небосвода. Чуть менее целостный, чуть более скованный, чем Барду бы хотелось его видеть. Смешной такой, винит себя в чём-то в ночной тиши, думая, что его никто не видит, поёт о сражениях прошлого, как о чём-то героическом и необходимым пронестись сквозь века. Просит теперь уже одними лишь взглядами Барда звать себя по имени. А Бард смеётся, восхищаясь настолько хорошо сформировавшейся маской человечности на лице дорогого друга. Бард не видит смысла в воспевании прошлых своих заслуг, как чего-то возвышенного. Он просто хотел свободы: для себя и своих друзей. Он всегда был простым человеком, который просто умел находить общий язык с окружающими – не более того – ну, и пел ещё сносно. История циклична, Бард убеждался в этом не раз за время существования тенью прошлого за спиной Барбатоса. Он в то время иногда с усмешкой ловил взгляды Двалина, ещё совсем юного дракончика, и хихикал от его непонимающего взгляда. Барбатос, всё же, слишком заигрался в человека, не видя за горечью утраты будущего собственного. Бард не знал, чем ему помочь. В итоге, его драгоценного друга спасло уничтожение целой нации. – История циклична, – одними губами произнёс однажды умеревший юноша, обнимая осязаемыми руками фигуру, до боли похожую на его собственное отражение, когда зеркала и вода ещё могли отражать его облик, но сам он был не осязаем. Позднее – много позже, чем хотелось бы – его естество стало будто крепче, а энергия Анемо будто вливала в него жизнь с каждым иллюзорным вздохом. Но – нет, Бард не человек, едва ли смертный постфактум. Когда он перестал отражаться, но смог обхватить руками Возлюбленного Друга и ощутить ответные прикосновения в ответ, то понял, что призраком уже не является. Но и человеком его не назвать. Ветер словно бы гуляет под кожей, переливается с нитями непонятной энергетики знакомого – обожаемого и символичного – элемента. Но вместе с тем, зарождаясь где-то внутри, тянется к отблескам Двалина и Венти. Анемограны сияли под фарфоровой кожей, разлетаясь светлячками в прозрачном теле. Двалин фыркает на такое по обыкновению, намеренно делясь порывами ветра. Венти в такие моменты выглядит завороженным, играясь с элементальными частицами. Проведёт пальцем по коже, и резко отпустит – гранумы слетаются, как мотыльки на свет, и тут же разбредаются в хаотичных направлениях, стоит контакту рук прерваться. Барбатос нашёл своё равновесие меж Божественной сущностью и забавным пьяницей. Бард уважает его желания, хоть и не понимает его нужды в отрицании гуляющего под венами ветра. Этого – достаточно, чтобы чувствовать кожей тепло посеревшего тысячелетия назад солнца. Бард не сдерживает смех каждый раз, когда Андриус раздражённо рычит на их «затянувшиеся брачные игрища». Бард любил вкус Свободы при жизни, любит и за гранью. Он уважает Анемо Архонта за идеалы, которым он научил своих людей, любит Барбатоса, как Дражайшего Друга, и восхищён Венти, как отражением граней своего неоднозначного «Я». Но имя – то, которым его называли далёкие друзья и знакомые, соратники и враги, ещё когда он не считался призраком – Бард не признаёт. Просто потому, что он уже не тот мальчик, что страстно желал войны за дело правое. В балладах и историях он запомнился, как безликий, Безымянный Бард. Он никогда не жаждал, чтобы его помнили и чтили. Он желал чистого неба, лёгкого ветра, ласково колышущего кроны деревьев, мягко обнимающего солнца. Двалин и Барбатос никогда не отказывали ему в этом – ни в чём, на самом деле, не отказывали – и Барду этого хватает. А имя? Что ж, ему нет разницы, как его называют другие. Он редко общается с кем-то, кроме Двалина и Венти, а для них он просто – Дорогой Друг. Двалин тихо фырчит, выдыхая тёплые пары воздуха. Голос Барбатоса и Барда играется с природой, сплетая очаровательную вязь мелодии. Дракон не разбирается в музыке – для него язык что шуршание листьев на земле, далёкой от небесных сводов – но само присутствие этих двух забавных маленьких существ успокаивает его. – Ох, я тут такую песню сочинил, друзья… – Ох-хо, эта же про Ноэль, да? Ах, прекрасная дива в доспехах… Жаль только, мелкая для выпивки. – Иначе ты бы обобрал её до нитки. – Эй! Нет ничего плохого в том, чтобы угостить бродячего барда вином за хорошую песню! – Обойдёшься чаем. У Барда голос забавный, на вкус Двалина. От него хочется дёргать ушами и фырчать. У Барбатоса несколько другие интонации, похожие, но свои. От них становится слишком спокойно и лениво, Двалин всегда начинает дремать едва ли не после первого куплета. «Забавные у меня друзья. Копошатся так, переживают. И когда Барбатос перестал быть слишком ленив для этого?» – Переворачиваясь на спину, дракон подставляет живот на растерзание тёплых ладоней. – «Ах, нет. Как они называют это? Семья.» Большие мощные крылья укрывают двух бардов от припекающего солнца, и сохраняют в тёплом коконе до самых сумерек.