Романтик

…И всё же Ульс был романтиком, пусть его раковина закручивалась по часовой стрелке, а у Вэльсы — как и должно быть — против. Она и сама не заметила, как так получилось, что на прогулках они стали всё больше времени проводить вместе. А когда наступил День холодной росы, за которым начиналась подготовка к Великому сну, Ульс предложил ей: — Отправимся на праздник вместе? И Вэльса согласилась, пусть и собиралась после Великого сна стать Вэльсом, что было не совсем порядочно по отношению к Ульсу. Когда они замерли под зонтом для сбора росы, рассматривая неспешное движение торжественной процессии, Ульс внезапно сказал: — Разве нам не хорошо рядом друг с другом? — Вэльса не придала значения вопросу, только согласно качнула усиками, заодно подмигнув. Ульс помолчал немного, а затем продолжил: — Когда-то у меня появилась удивительная, хоть и простая мечта. — Мечта? — повторила за ним Вэльса. Считалось, что мечты и фантазии — удел тех, у кого раковина закручивалась только против часовой. У других — у тех, у кого завиток был в ином направлении, как у Ульса, — не было воображения, они были прагматичны и логичны. И всё племя сочувствовало им от одного Великого сна до другого. Услышать от Ульса про мечту было в высшей степени странно. — Как интересно! — Мы уходим в Великий сон… — продолжал Ульс, — запираясь в своём одиночестве, в раковине, укладываясь в её завитки… Но отчего не сделать это вдвоём? — Вдвоём? — Вэльсу охватило странное чувство. Она никогда не размышляла ни о чём подобном, даже представить себе не могла подобной мечты. А ведь её признавали за воображение! Разве не потому она решила сменить принадлежность после Великого сна? Разве не желала показать, что в любой ипостаси способна поражать идеями? Но Ульс, от которого ничего такого не ждали, внезапно оказался намного… лучше её. — Вдвоём, — подтвердил он. — Всмотрись в то, как росинки сливаются друг с другом. — Он встряхнул зонт, одна капля совместилась с другой… и они стали одним. — Вот этого, этого я хочу. Так просто, так естественно, так… вдохновляюще. Вэльса сказала только: — Да. И её мечты о том, что после Великого сна она пройдёт обновление, предстанет Вэльсом, оказались такими мелкими. Ульс буквально раскрыл ей глаза, позволил ей почувствовать что-то много больше неё. — Но я не встречал никого, кто захотел бы разделить со мной мечту, — добавил Ульс печально. — Хуже того — никого, кому я смог бы о ней рассказать. И… только ты… — тут он замялся, даже частично исчез в панцире. — Ульс, — отозвалась на это Вэльса, испытывая нечто новое, а потому восхищающее. — Ульс, но я хотела бы… Я хотела бы! Неужели мы обречены вступать в Великий сон в одиночестве? Неужели закон непреложный? Нам нужно… нужно проверить, испытать… Познать! — Познать, — согласился он. — Познать. …Они стояли под зонтом для ловли рос, и процессия двигалась мимо. Вэльса чувствовала единение со всем миром, но больше — с Ульсом. И предвкушала, что они пройдут Великий сон вместе, и такое переживание будет для неё сродни величайшему откровению. Ульс молчал, его мысли были глубоко спрятаны… Вэльсе незачем было знать, что он вовсе не был романтиком, что его размышления были расчётливы и логичны. Ему просто хотелось узнать, каково это — жить в раковине, закрученной в другую сторону. Но для этого требовалось найти такую раковину опустевшей или опустошить её. Вэльса подходила идеально.