Lonely

      Дазай Осаму, сидящий в темной комнате, больше похожей на пыточную, бездумно смотрел в стену. В его голове происходил тяжелый мыслительный процесс. Его глаза цвета его любимого виски со льдом пытливо смотрели на инструменты истязания. Все это ему наскучило.       Когда там была последняя попытка? Вчера? Позавчера? Полвека назад или сегодня? Счет времени был утерян с того момента, как он устроил праздничный суецид, пытаясь создать идеальную дату: с девятнадцатого июня, по девятнадцатое июня, ровно пятьсот лет.       В голове были воспоминания тех времен, когда он упивался своими недавно полученными силами вампира, еще не до конца понимая, что его ждет вечное одиночество и страдания.

***

      ...У него был самый ужасный прекрасный наставник. Его уроки, сначала похожие на разговоры отца с сыном, стали впоследствии, когда проявилась истинная натура Мори Огая, чередой наказаний за неправильно выполненное задание и сухой похвалы за блестящие победы.       Маленькому вампиру не хватало ласковых слов, поощрений, теплоты. Умом он понимал, что от такой личности, как Мори Огай ждать нечего, но душе, тогда ещё существовавшей, не хватало. Дазай с детства умел отличать лживые, притворные чувства и слова от правды. Когда Огай понял это, больше лживых слов он не говорил.       Вспоминая это, он понимает, что эмоции и чувства начали покидать его именно в этот момент. Позже осталась только ложь.       Осаму был способным. Даже слишком. Иногда Мори даже казалось, что он не понимает этого ребенка. А Мори понимал все, даже то, что понимать не надо было...

***

      Позже его спросили, почему он не убил какой-нибудь темной ночью своего наставника, с явным юмором. Дазай со всей своей серьёзностью ответил, что мог, но было лень. Человек, случайно проходивший мимо, странно-испуганно посмотрел на него, но Осаму не обратил на это внимания... Мало ли, у человечишки мозги помутились, всякое бывает...       Осаму Дазай встал со стула, который больше напоминал ему трон владыки Ада, Люцифера, остановив свой выбор на пытку светом. Этот способ не мог занять много времени, так как солнце сжигает детей ночи быстро, быстрее чем крик боли этих существ касался абсолютной пустоты воздуха. Вампир долго думал, почему так, за что солнце мира сего, светило всей жизни его, бич всех порождений ночи, так ненавидит детей сестры дня.       В этой комнате окон не было, оно и понятно, это же пыточная. Поднявшись на первый этаж своего особняку, которому было столько лет, что, не живи там вампир, он бы развалился на куски сломанных надежд.       На первом этаже были шикарные окна, завешенные, увы, шторами, пройти через которые не мог ни один лучик солнца. Одним движением один из порождений ночи, один из Древнейших, открыл путь своей погибели, как делал уже не раз.       Свет далекой звезды, такой далекой, но все равно приносящей боль, не сравнимую ни с чем, попадает на лицо вампира, прекрасное в предсмертный момент, с уставшей, но все равно полной надежды умереть, улыбкой. Дазай Осаму не издаёт ни единого звука, пока солнце медленно сжигает его всего, оставляя только прах.       Спустя считанные мгновения на месте, где он стоял, нет ничего.       Закатное солнце большое, пылающее тем красным, который нельзя запечатлеть ни краской, ни словами, ни даже современнейшими технологиями. Его лучи убийственны, но не для всех.       Через два часа, на том месте, где стоял Древнейший появляются темные дыры.       Последней мыслью его было: Прости меня, Чуя. Я не смог жить более без тебя