балкон

      Юнги немножко пьян, немножко опасно сидит рядом с Хосоком, который пьян уже «множко» и не контролирует свои блудливые руки, и немножко хочет проветриться — в тесной комнате душно и резко пахнет алкоголем, потому что Намджун, кажется, все-таки перевернул бутылку с остатками соджу буквально несколько минут назад.       А еще Юнги немножко заебался, будем честны, потому что он еще и немножечко влюблен. Немножечко по уши, до звезд перед глазами и глупой улыбки — все настолько плохо, да. А заебало его пялиться на Ким Тэхена, который маячит такой красивый перед его носом как минимум весь этот вечер, как максимум — последние два года точно. Юнги не помнит, как начал общаться с Сокджином, но до деталей помнит, как первый раз оказался в его квартире и увидел вот это вот чудо, которое его другу — брат родной, и которое поначалу неловко выглянуло на него из своей комнаты.       А к вечеру Юнги хохотал в голос с шуток или историях о Сокджине, которые этот бесенок с засиявшими глазами из своего тихого омута пересказывал. О Джине они и думать забыли, на самом-то деле, хотя он сидел рядом и пил чай, изредка прерываясь на закатывание глаз или возмущенное «не было такого, свистун!». После этого Юнги понимал, что точно было, и смеялся еще больше.       Юнги не любит это в себе — эту липкую влюбленность, безнадежно засевшую в сердце, но мысли о Ким Тэхене в своей голове он обожает. О Ким Тэхене, который сидит сейчас напротив, забившись в угол, и, поджав губы, смотрит на остатки апельсинового сока в своем стакане. Тэхену семнадцать, и у Тэхена все еще слишком принципиальный Сокджин по соседству и в родственничках — брата хрен проведешь, поэтому кислый вечер у него становится еще кислее с каждым глотком.       В комнате все еще смертельно душно и разит алкоголем, Хосок отполз и руки свои прибрал от «скучного Юнги-хена», чтобы пойти звать на «танцевальную битву» всех встречных: вечеринка так-то большая, многолюдная, а помещения критически маленькие, вывод — Сокджин дебил и высшее с такой своей логикой точно не получит. Юнги вздрагивает, когда Хосок звонко смеется, потому что на безудержные пляски снова согласился один Чимин, которого сам Чон Хосок и довел до «танцевальной» кондиции парой часов ранее. Тэхену же никто и предлагать не думал: ни алкоголя тебе, чтоб хоть горло смочить, ни танцев, потому что «на сухое горло» неловко даже предлагать, а выходить самому в эту толпу без приглашения тоже так себе. Он тут вроде как самый младший, первое ему по возрасту не положено, Сокджин голову открутит и не поморщится, а на второе никакого желания вследствие первого пункта не остается.       Юнги смотрит на Тэхена, еще глубже забившегося в угол и уныло болтающего сок по мутному стакану, и ему за него стало как-то грустно, что ли: раз позвали на общую вечеринку, так пусть он на равных условиях со всеми и веселится. И пусть, что ему семнадцать: Юнги, вообще-то, тоже еще несовершеннолетний, но тот же Сокджин ему за глаза сок-то уже раза три точно неплохо так «разбавил». А на Тэхена смотрел косо и отпихивал его руку, грозя пальцем.       Юнги тогда рядом был и видел, что Тэхен на это только закатывал глаза и, тяжело вздыхая, наливал себе еще сока, яростно смяв потом опустевшую коробчонку. Против старших не попрешь, особенно против братца, который бдит, зараза такая, неотрывно, умудряясь оказываться рядом именно в тот момент, когда Тэхен, воровато оглядываясь, откручивал крышку у бутылки с соджу, аккуратно изъятой со стола. Так ни разу и не налил.       И ушел на холодный балкон: вечеринку несовершеннолетних трезвенников на одного устраивать, не иначе.       Юнги это увидел, Юнги это определенно не понравилось: во-первых, он там промерзнет до костей, во-вторых — не по-товарищески как-то получается (и не по-братски, но он об этом с Сокджином поговорит попозже). И поэтому Юнги, проверив обстановку, — Хосок пляшет, Чимин дрыгается рядом, Сокджин что-то обсуждает с кем-то там, Юнги имя этого чудика с огненной шевелюрой так и не запомнил: все спокойно, никто пропажи заметить не должен, — тенью выскальзывает на тот же холодный балкон. Ступни в одних носках мгновенно замерзают, но Юнги стоически терпит и мелко перебирает прямо под бок к застывшему Тэхену.       — Чего ушел? — бросает невзначай, делая глоток из своего стакана, удачно прихваченного с собой. Тэхен смотрит на него мельком и выдыхает горячий воздух на уже озябшие ладони.       — Я, наверное, вообще пойду уже скоро, — лепечет он в ответ и старается не коситься на хена слишком явно, но проваливается в самом начале, случайно залипая на чужих бледных ладонях. Юнги тихо хмыкает, смотря на пустую улицу за запотевшим окном, и, поставив пустой стакан на какую-то случайную тумбочку, зябко обхватывает себя ладонями.       — Куда ж ты пойдешь из своего дома, — Тэхен мысленно бьет себя по лбу в смачном фейспалме, пока Юнги смотрит на него с доброй усмешкой, склонив голову вбок. — Хочешь выпить? — вдруг предлагает он, вскинув бровь. — Сокджин уже сам напился и сейчас, кажется, выплясывает с каким-то хреном, — на этих словах Юнги оборачивается к распахнутой двери и вглядывается в толпу. — Соглашайся, пока есть шанс. И добрый хен под боком, готовый пронести выпивку, — подмигивает он для пущей достоверности.       Тэхен только пожимает плечами, улыбаясь. И кивает заторможено под победную ухмылку Юнги.       Они, замотанные в потрепанный плед, который Юнги незаметно вынес из гостиной, сидят на старом узком диване и делят неполную бутылку соджу на двоих. Тэхен морщится, делая первые несколько глотков, Юнги только гулко смеется над ним, подначивая, но потом отнимает ее от чужих губ и прикладывается сам. Горлышко теплое и скользкое, у Тэхена губы наверняка точно такие же, и Юнги, кажется, немножко не по себе от этой мысли. Они продолжают молча пить одно соджу на двоих и, наверное, это правильно.       Дверь на балкон прикрыта, стекла окончательно запотели от тепла их тел, свет идет только от зажженной люстры в гостиной за окном. Юнги видит, что Тэхен уже понемногу плывет: у него щеки пошли розовыми пятнами, а глаза за длинными ресницами засияли чем-то непривычным. Они сидят чертовски близко, пытаясь оправдать это отчаянными попытками не околеть окончательно, греются друг от друга и пьют из одного горла. Юнги бы многое отдал, чтобы сейчас притянуть его к себе, уткнуть макушкой в грудь, чтобы Тэхен услышал, как там сердце истерично колотится, и все по нему, по Тэхену, который доверительно жмется к нему и бормочет что-то бессвязное под нос. И вдруг совершает немного непоправимое для влюбленного юнгиева сердца — неловко кладет голову на его плечо и жмется еще теснее, обнимая руку уже замершего Юнги. А тот так и не доносит до рта несчастную бутылку, хотя здесь, кажется, только выпить и стоит.       Юнги смотрит на Тэхена на своем плече, такого близкого сейчас, разомлевшего и расслабленного, крутит в озябших пальцах полупустую бутылку и тяжело сглатывает.       — Хен? — глухо зовет Тэхен куда-то в толстовку и чуть приподнимает голову. Юнги шею щекочут его пушистые волосы, и он, придя в себя, мычит вопрошающе. — А ты зачем… это все? — Тэхен неопределенно взмахивает рукой, высунув ее из-под пледа, и замолкает, глядя на старшего снизу вверх.       — Что именно? — Юнги только предлагает ему допить остатки соджу, протягивая бутылку.       Тэхен облизывает губы и прилипает к горлышку, делая последний глоток. Алкоголь теплом разливается по глотке, дальше стекая куда-то к груди, и Тэхен снова льнет к чужому плечу.       — На балконе со мной сидишь и мерзнешь, пока остальные отдыхают, — тихо бормочет он, водя пальцем по темной ткани чужой толстовки на предплечье. — Плед этот дурацкий притащил, меня напоил вот, — смешком прилетает в опасной близости к уху. Юнги мельком косится на него, натыкаясь на поплывший взгляд, и сцепляет свои руки на коленках в замок. — Я скучный и маленький, — выдыхает Тэхен в конце, снова укладывая голову на его плечо. — Я же... не твое окружение.       Юнги не хочет считать, что это звучало как-то грустно и тоскливо, но так оно на деле и есть. Тэхен дышит прерывисто и продолжает выводить свои непонятные узорчики по его толстовке.       — Глупый ты, вот что, — находит в себе силы на ответ Юнги и нерешительно гладит его по острой коленке, мгновенно одергивая руку, чтобы не спугнуть. — Почему ты так думаешь?       Тэхен только фырчит и, отпрянув от него (Юнги совсем ненадолго позволил себе расстроиться), смотрит ему прямо в глаза.       — Потому что ты друг моего брата, а я… — делает глубокий вдох, рассеянно оглядывая лицо Юнги перед собой, — его навязчивое дополнение? — заламывает пальцы, отводя взгляд и поджимая губы.       — Тэхен, — зовет Юнги решительно, поворачиваясь к нему полубоком. — Тэхен?.. — он берет его за запястье, размыкая его руки, а тот поворачивается и смотрит на него теперь так пронзительно своими глазищами, что глупая юнгиева влюбленность патокой топит ему весь здравый смысл и побуждает сжать узкое запястье чуть крепче, чем требуется.       — Ты извини меня заранее, ладно, Юнги-хен? — тараторит тот внезапно, не позволяя договорить, чтобы Юнги не сбил ему весь решительный настрой, подкрепленный опьянением. У него с плеча спал уголок пледа, потому что он ерзает на своем месте в необъяснимом нетерпении и не вырывает руку из пальцев Юнги.       И целует его быстро в самый уголок губ, стремительно наклонившись к его лицу с зажмуренными глазами и так же стремительно отпрянув через мгновение. А Юнги все еще его не опускает, сомкнувшись вокруг запястья цепкой хваткой, и молчит, приоткрыв губы и распахнув глаза.       Тэхену первый раз так страшно находиться рядом со своим хеном: он смотрит на него неверяще, а Тэхен чувствует тепло его ладони на своем запястье и не знает, чего ожидать. У него сердце в груди заходится, гонимое разгоряченной кровью, а в голове мечутся бесконечные сомнения, подпитанные неоднозначной реакцией Юнги, который и не отпрянул он него, но и к себе не притянул. Тэхен был бы рад, если бы он накричал на него, больно оттолкнув за плечи, если бы сморщился презрительно и отсел дальше, если бы Юнги… поцеловал его в ответ, Тэхен бы умер на месте, так и не признавшись в своей отчаянной влюбленности к этому хену, который свалился ему на больную голову и которого он пустил в свою разверзнутую нараспашку душу. Селись, пожалуйста, вот тебе мое сердце, только ты никогда не должен был узнать об этом.       У Тэхена к Мин Юнги — прикипевшее «люблю» к сердцу и пылкой юношеской душе, совсем безрассудное и по-юному отчаянное. Тэхен и сам не понял, как так вообще вышло, до сих понять и не может, но продолжает заботливо выращивать в своей душе эту нелепость и отчаянно скрывать ее от чужих глаз, лелея себя мечтами о несбыточном наедине. Мин Юнги же — весь из себя крутой хен, ему такие, как Ким Тэхен, даром не нужны: со всеми сердцами, душами и кустами дурацкой любви в ней. Да хоть с лесом, боже, все равно вырубать придется, с корнями выдирать, размазывая слезы по щекам, потому что Мин Юнги все еще сидит напротив и молча смотрит на него нечитаемым взглядом.       А потом берет тэхеново лицо в ладони и целует.       Юнги где-то на периферии понимает, что его губы действительно теплые и скользкие, немного сладковатые от остаточного привкуса соджу. Он целует его, не встречая сопротивления и не подозревая, что у Тэхена сейчас — коллапс всего внутреннего мира и кусты, сволочи, разом все зацвели, ей-богу. Тэхен кладет ему руки на плечи нерешительно, притягивая к себе, и пытается раскрыть рот шире, старается отвечать, не имея никакого понятия, на самом-то деле, как правильно люди обычно целуются. Он чувствует, как Юнги улыбается в их мокрый неловкий поцелуй, прежде чем отпрянуть, не убрав теплые руки с его красневшихся щек.       — Ты украл мой первый поцелуй, — не подумав толком, бормочет Тэхен, смущенно отводя взгляд и облизывая губы, еще не до конца понимая, что их только что целовал сам Мин Юнги — его прикипевшее «люблю» и все та же самая недосягаемая мечта.       — А ты сердце мое вынес, но я же ничего не говорю, — шепчет тот в ответ, чмокая кончик носа Тэхена и оглаживая большими пальцами его горячие щеки. — Бесстыдный вор. У нас один-один.       Тэхен только хлопает ресницами, приоткрыв свои пунцовые губы, а Юнги, смотря на него, начинает смеяться: истерическое, не иначе, но на деле — облегченное, потому что сердцу сейчас действительно так легко и тепло от одних их только поцелуев, которые Тэхен позволяет себе дарить. Юнги обнимает его за шею, утыкая себе в плечо, гладит по волосам, а Тэхен цепляется за его толстовку на спине, беззастенчиво оставляя хена без пледа, и теснится ближе, вторя его смеху.       — Два-один, Юнги-хен, — Тэхен вдруг отстраняется и робко заглядывает ему в глаза. — И в мою пользу.       — С чего бы это? — прищурившись, интересуется тот.       — Ты мое сердце еще задолго до поцелуя украл. Кто из нас еще «бесстыдный вор»?       Юнги же, усмехнувшись, снова льнет к нему, мягко касаясь его губ своими и, кажется, увеличивая счет в свою пользу.       А Сокджин, идеально притаившийся у окна гостиной несколько минут назад без шансов быть замеченным, тихо вздыхает, про себя думая, что эти дети наконец додумались разобраться, господи боже, я уж думал не доживу. И поворачивает ручку балконной двери, обещая извиниться перед ними обоими когда-нибудь потом.