ванно-банные процедуры

      Тэхен снова закатывает глаза и трет переносицу, отрываясь от фотоаппарата, когда Чонгук, еле вместившийся на подоконник, кряхтит и корячится, пытаясь усесться поудобнее на этом «ебаном бетоне, хен, блять, у кого еще в наше время остались такие убогие подоконники!» и параллельно вместить свои длиннющие ноги, которые хен, видите ли, захотел в кадре вместе «с твоей томной и сексуальной моськой, Чонгукки». Чонгук честно понятия не имеет, как и зачем этому неугомонному фотографу понадобились его ноги вместе с лицом, но, наверное, готов их предложить безвозмездно не только в пользу искусства, но и в личное пользование этого неугомонного Ким Тэхена, который, по скромному мнению «владельца» лица и ног, творческий до пизды и в своих бесконечных объективах не видит, как у Чонгука вся и «томная сексуальность», и «сексуальная томность» для него одного сконцентрирована.       А еще говорит, хорошие у него объективы. Японские, чтоб их. Да хоть какие, все равно беспощадно искажают действительность, сволочи такие.       Чонгук вообще, кажется, весь для Ким Тэхена сконцентрирован и не разбавлен, иначе что же его так корежит-то из раза в раз, когда хен, подойдя близко-близко, смотрит на него, взахлеб рассказывая о чем-то своем, или в экранчик фотоаппарата тычет, восторженно комментируя, приближает и отдаляет свежее фото, где Чонгук старательно строит «моську», удовлетворяя желания пришибленной музы Тэхена. А в глазах — даже на фото, а особенно — в приближении, — звездочки мерцают, искрят электрически, как лампочки на елке, и все по этому глупому хену, аж до рези. Чонгук боится узнать, как он выглядит в жизни, раз на бесконечных фотографиях у него такая нагая искренность и определенность, но Тэхену, видимо, немного фиолетово и на звездочки, и на лампочки (до лампочки ему чужие лампочки, вот каков), и на коротящее электричество: муза, ебущая ему мозг своими фееричными идеями и «Чонгук, блять, тебе всего лишь надо пустить слезу и улыбнуться», все равно волнует его чуточку больше.       У них на фоне зациклена какая-то французская песенка про любовь, которую Тэхен мяучит в собственной интерпретации, когда забывается и смотрит в окно, на котором все еще Чонгук пыжится и матерится под нос, когда копчиком упирается в жесткий свод этого треклятого окна. Тэхен мечтательно улыбается чему-то своему, когда смотрит на него: растрепанный (специально, это у них такой «концепт», честно), с раскрасневшимися от натуги щеками и ушами под взъерошенными каштановыми волосами, в джинсовой куртке, пожертвованной Тэхеном во имя искусства и сейчас беспощадно испорченной гуашью, которая застегнута на одну выжившую пуговицу и сейчас наглым образом съехала с плеча Чонгука.       Голого, вообще-то, Чонгука под этой не спасающей курткой. Это все концепт, честно-честно. Тэхен, наверное, уже немного жалеет, но продолжает смотреть на друга: улыбка на его лице из мечтательной плавно становится откровенно глуповатой, а глаза уже влажно сияют. Тэхену бы со стороны на себя посмотреть хотя бы разочек, но пока он смотрит на Чонгука, на его внезапно обнажившееся плечо и ключицы, и не рискует смотреть ниже, но все равно ненароком цепляется взглядом за кулон цепочки и темный ореол соска. Тэхен прикусывает губу, резко выдыхая, и ерошит волосы на затылке, в два шага подходя к младшему, который, кажется, наконец устроился и притих.       — Коленочки пошире, — он кладет ладони на них, расставляя в стороны, а Чонгук смотрит на него, недовольно нахмурившись, но ни слова не говорит, вместо этого отчаянно вцепляясь в край подоконника, чтобы не слететь к чертям. — Вот, другое дело.       Чонгук пыхтит, покоряясь, но все равно язвит в ответ:       — Как я тут тебе буду играть секс и томность, если даже у девственника обычно лицо попроще, чем у меня сейчас? — Тэхен фыркает, копаясь в фотоаппарате, а Чонгук, поняв, что его риторические вопросы не взимают эффекта, обрисовывает свою позицию конкретнее: — Сними меня отсюда нахуй, хен, блять! — шипит, зажмурившись, и от злости сжимает не только подоконник до белых костяшек, но и пальцы на босых ногах. Тэхен от такого «пожелания» нервно усмехается, но модельку свою (незаменимую и неизменную) решает не злить: дает руку, чтобы потом с топотом сигануть в коридор от обретшего пол под ногами Чонгука.       Пол и уверенность в том, что кое-какому охреневшему, но не менее любимому от этого хену прилетят хорошие такие люли. Муза оценит, Чонгук уверен. Может, у нее хоть после этого шарики за ролики обратно закатятся.       — Ты уверен в конечной дислокации, дорогуша? — подает голос из кухни Тэхен, пока Чонгук еще не показался из-за угла. — Я, конечно, могу устроить, но…       Договорить ему не дает угрожающее выражение чонгукова лица прямо по курсу. Тэхен все-таки надеялся, что коридор у него в квартире хоть чуточку подлиннее.       — Я уверен только в том, что все это говно грозит стать твоей последней фотоссесией, — четко проговаривает Чонгук и тычет хену в грудь, отчего он еще больше вжимается в стену позади себя.       А сам Чонгук отворачивается в следующую секунду, вмиг теряя весь мстительный запал и нещадно краснея щеками. Он нервно трет потрескавшиеся костяшки и, одернув наконец куртку на себе, вздыхает и плюхается на стул, прислоняясь виском к гудящему холодильнику. Тэхен у стеночки продолжает пародировать струнку, но, как только Чонгук оказался в безопасной зоне от его не совсем порой здоровой головы и музы, которая там уже забилась в истерике, он отползает от нее и расслабленно выдыхает, опустив плечи. Чонгук сидит за столом, взобравшись на стул с ногами (может же, когда хочет!) и растопырив на них пальцы, и на него не смотрит из принципа, Тэхен уверен. Трясет волосами, очевидно, задумавшись о чем-то своем, теребит все ту же одну-единственную пуговицу и прикусывает губу, ненамеренно, Тэхен знает, но свое сердце, забившееся в груди резвее, угомонить не может.       Это же Чонгук, его тонсэн и незаменимая модель ака компаньон во всех безумствах его своеобразного искусства. Чонгук, он сам как искусство, Тэхен это уже давно понял и уверовал, листая сотни, нет, тысячи снимков, которые заботливо хранятся на бесчисленных картах памяти и компьютере. Тэхен листает и листает, без возможности выбрать лучшие, уже несколько лет, если честно, и это настолько же привычно, как и Чон Чонгук этот на его кухне прямо сейчас, прямо с ногами на стуле и прямо без одежды под старой тэхеновой джинсовой курткой. Тэхен пожертвовал ее во имя искусства, то бишь, отдал Чонгуку — если и называть как-то тэхеново искусство, то только так. Чон Чонгуком, которому Тэхен много чего уже пожертвовал за эти годы, на самом-то деле. Безвозмездно.       — И что на этот раз? — Чонгук отлипает от холодильника и интересуется чисто для галочки, заранее зная, что ничего хорошего: уж больно у Тэхена в углу глаза по-заговорщицки вдруг заблестели, только на них смотри и бойся. Уж больно там черты со своими кострами поехавшие.       — Раздевайся, — и Тэхен вскакивает, утаскивая не сопротивляющегося Чонгука прямо по коридору.       Вот тут только бояться и остается.       Раз с окном не сложилось, — а точнее, Чонгук для окна не сложился, — значит, сложится с вполне себе вместительной ванной. Которая, кстати, уже заботливо вычищена и наполнена тепленькой водичкой. Пена по концепту не прилагается, уточки, к сожалению, тоже.       — Садись давай уже, ссыкло ты мое ненаглядное, — и в которую Тэхен также заботливо приглашает Чонгука. — Не интим же предлагаю, а ты, кажется, и против него ничего не имел.       Тэхен подмигивает ему и игриво ведет кончиком пальца по бицепсу, а Чонгук супится, зябко обхватывая себя руками: в ванной комнате немного прохладнее, чем в комнате хена, а без одежды — так тем более. Но Тэхена с фотоаппаратом наперевес, кажется, не колышет ничего, кроме идеи, которая засвербела у него в одном месте. Это место ему вообще большую часть жизни спокойно жить не дает.       — Может, не стоит…       — Вот мы и проверим, что у тебя там стоит, а что падает, — бесстыдно ржет Тэхен и почти ласково треплет Чонгука по пунцовой щеке. — Специально холодненькой тогда добавлю.       — Я не в форме, идиота ты кусок, — кипятится Чонгук, скидывая с лица чужую ладонь.       — О, так это ты называешь «не в форме»? — он окидывает его тело оценивающим взглядом. — Детка, да у тебя, оказывается, проблемы с самооценкой.       — Слава яйцам, у заботливого хена с ней все в порядке, — саркастично бросает Чонгук. — Мне отсыплешь?       — В этом ты прав, бусинка моя, — Тэхен довольно улыбается. — Конечно, как с моим любимым тонсэном-то не поделиться, — Чонгук старается не алеть щеками, пока Тэхен улыбается совершенно издевательски. — А вообще, ты же знаешь, что моя обработка всегда на высшем уровне, милый. Твоего заплывшего животика, даже если он вдруг захочет выйти в свет, видно не будет, обещаю, — и посылает воздушный поцелуйчик на добивание.       Чонгук косится на него, картинно отмахиваясь от летящего поцелуя, и, потянувшись к набранной ванне, робко проверяет температуру пальцем.       — Что, прям туда?       — Прям туда, — Тэхен решительно кивает. — Скажи спасибо, что я не всегда исполняю свои желания. С горяченькой там, все нормально, не отморозишь себе… чего не надо, — неопределенно взмахивает рукой, сдерживая смешок. — Лезь давай уже.       Чонгук вздыхает и в последний раз пытается состроить умоляющую моську для хена.       — Давай-давай, не выпендривайся, — но тот оказывается непреклонен. — Ты обещал искусству секс и томность.       Тэхен бы тоже не отказался, но в искусстве, где участвует секс, а в частности — с Чонгуком в главных ролях, он себя пробовать еще не рискует. Хотя маленькая кнопочка записи видео на любимом фотоаппарате иногда так и манит, чертовка. Но Чонгук Тэхену все еще тонсэн, незаменимая модель, компаньон и дальше по списку (где в конце — «невзаимный краш», но Чонгуку об этом знать необязательно), и все это сексу с ним — не синонимично.       Щелкает затвор, Тэхен неожиданно сконцентрированный и серьезный, смотрит на получившиеся кадры оценивающе, сосредоточенно нахмурившись и закусив губу. У Чонгука затекла нога, спина и томность, а еще волосы неприятно липнут ко лбу, влажные и потемневшие, но Тэхена, кажется, все устраивает, потому что он снова кивает ему головой, призывая излучать секс из всех щелей, и делает еще одну серию снимков.       — Как я тебе? — Тэхен его, кажется, наебал с горячей водой, и первым, что отказало у Чонгука, оказался мозг. Поэтому он пытается в нелепый флирт и ведет пальцем по груди, смотря на хена исподлобья, все еще с сексом из всех щелей и затекшей томностью.       Тэхен мычит что-то неопределенное и поднимает на него взгляд, отвлекшись от фотографий, и замирает на секунду: Чонгук топлес, с этим своим «я не в форме»-телом, с покрасневшими губами и чутка поплывшим взглядом (хотя, тут скорее всего у Тэхена уже что-то поплыло и затекло куда не надо), смотрит невинно, дыша тяжело, по грудь в воде и с рукой, которая уже массирует уставшую шею. Как он ему? А нецензурно позволительно?       — Ты бы секса-то поумерил, — сдавленно бормочет Тэхен, отпуская фотоаппарат свободно висеть. — А то ничем хорошим это не кончится.       — А ты против?       — А я тут при чем?       Чонгук Тэхена, вообще-то, знает хренову тучу лет, где тебе и первые совместные попойки, и коллективные блевания в унитаз после, и неловкие разговоры про девственность и ее волнительное скорое отсутствие, где личным границам нет никакого значения уже очень давно, и руки-ноги сплетаются в объятиях на полуторке как единое целое. Где разговоры обо всем и ни о чем, и где легкий гейский флирт по настроению как неотъемлемая часть — ну такой вот Тэхен, с природой широких взглядов на жизнь и их дружбу, которые Чонгук давно уже принял: он же человек искусства, Боже правый, ему, наверное, положено. Где словам уже места не надо, потому что хватает взгляда, безумного или грустного, серьезного или подернутого пеленой, чтобы все стало ясно. Где мысли сплетаются и фразы договариваются друг за друга, и жить, вроде как, друг без друга уже не представляется.       И где Чонгуку уже хренову тучу лет все тяжелее и тяжелее сдерживать уже свой гейский флирт — не легкий и не по настроению, а все конкретнее из раза в раз. Он хеновы заскоки терпит и поддерживает, вообще-то, позволяет многое и даже больше, и потому то, что он на этом тонком льду балансирует все опаснее — ну никак не удивительно. Добалансировался, видимо, пробил дно и теперь летит непонятно куда.       Потому что у Тэхена напротив глаза опасные, блестят теменью где-то на дне, и кадык дергается после нетерпеливых сглатываний. Он быстро облизывает губы, плавно опускаясь на колени перед ванной с Чонгуком, который уже кажется готов стартануть в мир иной — к Посейдону прямиком, не иначе. У Тэхена штаны мокнут из-за лужи, которую Чонгук выплеснул, пока усаживался, но ему на это с высокой колокольни, пока перед ним Чонгук, заметно поумеривший свой секс, но по-прежнему влекущий и манящий, зараза, как магнитом притягивающий. Не зря у Тэхена камера его любит, чертенка такого, щелкает, как Бога, пускает очередями в карты памяти, и всё, как на подбор: Тэхен уже научился собирать глаза в кучку, чтобы не разбегались от такого количества концентрированного искусства.       И сейчас оно сидит перед ним, нагое по пояс и совершенное, как и всегда, что у Тэхена глаза в кучке, наконец, прозрели, распахнулись широко-широко и сверкнули разрядом неожиданного осознания, а разум — вдруг сжался от цепкого страха и непринятия. А Чонгук молчит, сидит себе, вжавшись в бортик ванны, но взгляда пытливого не отводит, хоть и пунцовеет щеками.       — Тебе правду? — тихо спрашивает Тэхен, не отводя взгляда.       — Только ее, — Чонгук в ответ смотрит пронзительно, томимый необъяснимым ожиданием где-то в глубине души.       — Да ты у меня вообще самый секси, получается, — бормочет Тэхен, сдавшись, и встает с колен. Смеется как-то тускло, теребит ремешок, которым камера его как будто мстительно сдавливает вокруг шеи за ложь, и отводит взгляд, отвлекаясь на незатейливый узорчик плитки. — И эта детка от тебя кайфует, поверь, — снова включает фотоаппарат с тихим щелчком. — Продолжай в том же духе, Чонгукки.       Чонгук опускает плечи, отчаянно сдавливая в себе разрастающееся разочарование. Тэхену нужен секс, и ладно бы, если буквально. Чонгук бы пострадал немножко, но раны бы зализал, как зализывает уже много лет, но хену нужно большее — его эмоции, его чувственность, а не тело. И для чего? Для застывшего фото.       Во имя искусства, мать вашу.       В его же честь Тэхен и соврал, вообще-то. Но он не скажет об этом даже себе. И продолжит делать серии снимков, где у Чонгука, у его названного искусства, тоска где-то на дне черных зрачков плещется, нестерпимая и немного глупая.