Четыре раза и один лишний

1 Серёже восемь. Он рыжий, как солнце, а из-за того, что сейчас разгар лета, еще и весь в веснушках. Мальчишки из его группы над этим смеются, обзываются некрасивыми словами, а пару недель назад порвали все его рисунки. Нашли альбом, который он так долго выпрашивал, и… При мыслях об этом у Серёжи на глазах снова выступают слёзы. В группе есть только один мальчик, который над ним не смеется. Серёжа потерял альбом, но нашел Его. Его зовут Олег, у него, в отличие от Серёжи, волосы темные, и веснушек у него нет никаких. Он приехал к ним чуть больше месяца назад, и раньше он ни с кем не общался, ходил, мрачнее тучи, и только иногда, сидя в углу, плакал. Ему было плохо, он-то родителей еще помнил, и, Серёжа видел, иногда сам себя гладил по волосам. Серёже тогда захотелось подойти и погладить его самому, чтобы стало легче, знал, как иногда этого не хватает, но он отвлекся буквально на секунду, а когда повернулся — Олег уже вытер слёзы и себя не гладил, и Серёжа не стал. Олег увидел, как у Серёжи тогда вырвали альбом, и как Серёжа пытался забрать остатки рисунков, и… Он был не первым, кто видел такую картину, даже некоторые воспитатели это видели, но никто не вмешался. А Олег кинулся тогда в самую гущу событий, укусил Вовку, главного обидчика, за руку, и почти сломал нос. Воспитатели только после этого вмешались и разняли дерущихся, Олега и Вовку вообще наказали, рассадив по разным комнатам. Альбом тогда спасти не удалось, но Серёжу он в тот момент волновал мало. Когда объявили отбой, Серёжа забрался в комнату для наказанных, к Олегу, и впервые пожал ему руку. — Сергей Разумовский, — представился он тогда очень серьезно. — Олег Волков, — не менее серьезно ответил ему второй мальчик, и в тот момент они стали неразлучны. По их просьбе их поселили в одну комнату (воспитатели слишком радовались, что нелюдимый Олег начал тогда с кем-то общаться), и Серёжа поражался тому, как сильно Олег его понимает. Он слушал его рассказы об искусстве, о котором Серёжа читал в книгах, защищал от обидчиков, а вчера, подумать только, принес новый альбом, еще толще того, что Серёже порвали. — Откуда… Откуда ты… — только и выдавил рыжий, касаясь плотной обложки. На ней были нарисованы всякие звезды и планеты. — Не важно, — нахмурился Олег, и Серёжа понял, что украл, но не стал ничего говорить. Только обнял крепко-крепко, задыхаясь от непонятного чувства. Поэтому сейчас, когда объявили отбой, а Олег уснул, Серёжа снова вышел из комнаты. Он слышал от старших, что ночью можно пробраться на кухню в столовой, и сделать себе что-нибудь перекусить. Чтобы сделать то, что Серёжа задумал, пришлось сделать нескольким ребятам домашнее задание по математике, но теперь он нес в руках хлеб, сыр и немного колбасы, и был полон решимости. За неделю до приезда Олега им делали горячие бутерброды, и Серёжа был от них в восторге, и хотел повторить. Он примерно понял, как это сделать, ему нужен был только нож, чтобы всё порезать, и духовка, чтобы разогреть… Звучало совсем не сложно. Он сделает бутерброды и принесет их Олегу, чтобы ему было приятно, именно так. Он шел тихо, почти наощупь, и был уже совсем близко… Когда дверь в конце коридора вдруг открылась. Серёжа задохнулся. Это была комната воспитателей, и ничем хорошим его вот такая вылазка закончиться не могла, их всегда ругали, если они выходили из комнаты до отбоя. До столовой было так близко, буквально рукой подать, он бы… — Да, я ему так и сказала: еще одна такая выходка, и ты сына не то что не увидишь… — раздался голос Лидии Степановны, самой строгой их воспитательницы, и Серёжа, боясь сделать вдох, развернулся и побежал назад, быстро добежав до лестницы и буквально взлетая наверх. Сердце бешено стучало у него в груди, и, когда он добежал до комнаты, он так сильно закрыл за собой дверь, что Олег проснулся. Он выглядел так… так мило, когда только просыпался. Темные волосы у него топорщились во все стороны, и он потирал глаза кулаком. — Серый? Ты чего? — спросил он, зевая, и Серёже стало немного стыдно. — Я хотел тебе сюрприз сделать, — сказал мальчик виновато, подходя к кровати Олега, и положил все свои пожитки ему на одеяло. — Бутерброды горячие. Нам делали… Пока тебя еще здесь не было. Хотел, чтобы ты попробовал. Олег тогда посмотрел на него, и во взгляде его было что-то странное (наверное, из-за того же странного у Серёжи иногда в груди болело, когда он думал об Олеге), и сказал, что они сделают горячие бутерброды потом, вместе. Хлеб, сыр и колбасу они тогда съели так, откусывая по очереди, а горбушку, которая осталась, скормили голубям за школой. *** 2 Серёжа торопится. Олег спит в комнате, обняв подушку, и кожа у него на плече пряно-соленая. Серёжа не знает, когда он проснется, и хочет, чтобы он подольше не вылезал из кровати. Ему хочется вернуться к нему обратно, оплести руками за живот, за шею, притереться так близко, как это только возможно, впитаться в его кожу, не отпускать никуда… Олег приехал только на пару дней, и все эти дни Серёжа прогуливает пары, чтобы не упускать и минуты времени рядом. Они не виделись долгие семь месяцев, и то, что они созванивались каждый вечер и писали друг другу письма, не очень помогало. Серёжа изнывал от тоски и одиночества, в нем до сих пор колыхалась злость за то, что Олег оставил его, но сейчас это отходило на второй план. Пока он здесь, специально приехал, потратив недельный отпуск на то, чтобы приехать сюда, побыть с Серёжей пару дней и поехать обратно, и он был благодарен. На всю практически стипендию Серёжа снимал квартиру, жить в общаге было ужасно, даже хуже, чем в приюте, и он был благодарен себе же за такое решение. Да, стены тут были тонкие, но, во всяком случае, можно было хоть как-то друг друга трогать, не боясь, что в любой момент к ним ввалятся соседи. Из-за этого денег было немного, и если бы Серёжа знал, что Олег приедет, он бы поднакопил немного, заработал бы на чужих домашних заданиях побольше, но всё случилось слишком неожиданно… Поэтому приходилось готовить сосиски и макароны, чтобы хоть как-то порадовать Олега. Олег… В пятнадцать Олег его впервые поцеловал, выпив и сказав, что девчонка, с которой он пытался строить отношения, ему не подходит, и что она — не Серёжа. Серёжа тогда чуть не расплакался и повис у Олега на шее, целуя еще и еще, пока воздух не кончился, и так ему было хорошо и плохо сразу, ведь он думал об этом так давно, так давно… В шестнадцать, когда их группа ушла на экскурсию, а они притворились больными, Олег стал его первым, и Серёжа никогда не забудет, как ему было сначала больно, а потом хорошо до звездочек перед глазами, и как он тогда расцарапал Олегу спину. В семнадцать, на третью их уже годовщину, Олег поклялся никогда его не оставлять. А в восемнадцать уехал в армию, бросив Серёжу в чужой ему Москве. Иначе было нельзя, Серёжа знал, он не сумел бы тянуть учебу за их двоих, а Олегу учеба всегда давалась тяжело, и в армии ему было куда легче, но… Серёжа сначала не разговаривал с ним неделю, когда Олег сказал, что уедет, а в последний вечер не давал ему спать перед дорогой, пытаясь насытить на всё время вперед. Серёжа давал себе слово, каждый раз, когда ему было одиноко (практически каждый вечер), что откроет компанию и обязательно устроит туда Олега, кем угодно, назначит его главой охраны, например, и им больше не придется расставаться. Будут всегда рядом, всегда вместе, как Олег и обещал, и… Серёжа принюхался и, вскрикнув, выключил плиту. Вода выкипела, сосиски и лапша прилипли к кастрюлям, запахло жаренным. Сглатывая противную горькую слюну от разочарования, Серёжа с трудом вытряхнул испорченные продукты в мусорку и залил посуду водой, надеясь, что она не испортилась. У него была еще тысяча со стипендии, следующая была через две недели, и… К черту. Справится. Сделает кому-нибудь задание или программу накидает, чтобы продать потом, не страшно. Олег приехал, и можно было заказать доставку чего-нибудь вкусного. Олег заслуживал большего, чем испорченные сосиски с разваренной лапшой. *** 3 Венеция прекрасна. Серёжа, кажется, впервые чувствует себя, как дома. Конечно, Питер — по-настоящему его стихия, но последние годы ему было тошно, но теперь… Теперь он на своем месте, в роскоши, в богатстве, а не в тюрьме, где чертов Рубинштейн ковыряется в его мозгах. Если бы не Гром, этого бы никогда не случилось. Гром… От одной мысли о нем в крови вскипает гнев и злость. Он его никогда не простит, никогда, и будет счастлив только тогда, когда всё, что ему дорого, будет разрушено. Он отнял у Серёжи всё и поплатится сполна, у Разумовского рот наполняется слюной, когда он об этом думает. Кончики пальцев у него колет от нетерпения, его дорогие гости уже прибыли, осталось дождаться только главного актера этого спектакля, и тогда… — Всё готово, — Серёжа обернулся. Олег. Ах да, Олег. Он помог сбежать ему, хоть в момент, когда Серёжа ему написал, они уже долгое время не общались. Он обманул его, Серёжу. Предал. Когда его армия закончилась, Серёжа был на седьмом небе, обустраивал квартиру, искал удобную двуспальную кровать и много-много работал, чтобы первые недели позволить себе просто валяться с Олегом и ни о чем не думать. Он еще не успел основать компанию, но дело шло, его программы покупали куда охотнее, чем раньше, и он уже не нуждался в деньгах настолько остро. Всё было в его руках, весь мир, и он был готов поделиться этим миром с Олегом. А потом Олег появился на пороге и сказал: — Я на неделю. Мне предложили на контракт пойти, я согласился. Сказали, что хорошо себя показал, и такие нужны на фронте. А потом добавил: — Это на пару лет всего. А вернусь богатым. Серёжа кричал. Кажется, он никогда до этого на Олега настолько громко не кричал. Он обзывал его мудаком, идиотом и последней тварью, кидался в него вещами и бил по груди. Олег не сопротивлялся, только морщился, думая, что Серёжа успокоится и всё будет, как раньше. А Серёжу разъедало. Он так старался. Столько работал. Молчал о кошмарах и черных крыльях, чтобы Олег не тревожился. И ради чего!.. — Предатель! — крикнул он, с силой толкая Олега, а потом, разозлившись еще больше, выкинул его сумку в дверь подъезда. — Да пошел ты, богатей херов! Я ждал тебя, чтобы ты остался здесь, а не поехал умирать! Иди к черту! Лучше вообще тогда о тебе ничего не знать, чем ждать похоронки! Я тебя ненавижу, Волков, понял?! Ненавижу! И захлопнул перед ним дверь. Олег ушел, и не пришел ни через день, ни через два, ни через пять, а потом уехал. Серёжа прорыдал еще две недели сверху, а потом заставил себя зашевелиться и купил себе желтые линзы. Он иногда искал информацию об Олеге, сам не зная зачем, ловил новости о том, что он, завершив контракт, не стал возвращаться в Питер, а подался в наемники, исполняя мелкие и не очень поручения. Ну и черт с ним. Пошел он куда подальше, правильно Серёжа тогда сказал — мозгов на большее у него попросту не хватало, вот и лез в чужие драки. Но знать, что он жив, было… было приятно. И когда специально нанятые люди присылали ему пусть смазанные, но фотографии Олега, на душе становилось легче. В конце концов, у них ведь были и хорошие моменты. Счастливые даже. Именно Олег караулил его у лазарета, когда он болел, именно Олег его защищал, Олег радовался за его поступление больше, чем сам Серёжа… И именно ему Серёжа написал, когда решил бежать. И сейчас, стоя в этом своем плаще, он был так близок и так далек, что замирало сердце. Только руку протяни — и Олег пойдет, как миленький, будто и не было ничего. Серёжа видел это в его взгляде, в том, как он сторожил его ночью, прикрываясь тем, что «работает». В конце концов, они еще в приюте научились буквально мысли друг друга читать, и это умение прошло с ними через года. — Чудесно, — протянул Серёжа, ухмыльнувшись. — Можешь пока идти. Я позову, когда будешь нужен. Можно было… Сделать Олегу что-нибудь. Что-нибудь хорошее. Как первый шаг к примирению. Креветки. Серёжа купил их недавно, они лежали в морозилке, и готовить их было не сложно. Сделает их с чесноком и розмарином, нальет им вина, и они хорошо проведут вечер друг с другом, как в старые добрые. Да, Серёже это нравилось, более чем, а Олег, он знал, возражать не станет. Он уже спустился на кухню и вытащил упаковку, чтобы всё разморозилось, когда один из наемников (Серёжа даже не знал, как его зовут) забежал на кухню, явно паникуя. — Пленники пытались сбежать! — Не пленники, а мои дорогие гости, что за глупости, — Серёжа закатил глаза, забывая и об Олеге, и о креветках. — Пойдем. Скажу им еще пару слов, этим глупышкам, мы что, плохо о них заботимся? И на кухню он так и не вернулся, слишком занятый слежкой за Игорем. Олег всё время стоял у него за спиной, послушный, как пёс, и Серёжа иначе о нем больше и не думал, забывая не только о креветках, но и обо всём хорошем. *** 4 Дни тянулись медленно, как жвачка, одинаковые и тоскливые, но Серёжа держался за эту стабильность, радуясь хотя бы ей. Олег будил его каждое утро, в одно и то же время, провожал его в душ, говорил неизменное «у тебя пятнадцать минут» и ждал его за дверью. Серёжа пытался уложиться в десять, чтобы показать, что он хорошо себя ведет, что он послушный, что он не сделает ничего глупого. Всякий раз, когда он делал что-то не так, лицо у Олега становилось злым и почти разочарованным, и, пускай в подвале он его больше не запирал, от его презрения разило на километры. Серёжа запирал себя в подвале сам, запрещая себе выходить, жался в угол и давил в себе боль, не позволяя Олегу её видеть. Они были здесь уже несколько месяцев. Где именно — Серёжа не знал, он выбежал на улицу только в самом начале, когда Олег первый раз выпустил его из подвала, промок до нитки (кто знал, что там был такой ливень), и Олег после этого еще неделю с ним не говорил. На вопросы он не отвечал, он вообще говорил редко, и каждое его слово сопровождалось сипением и хрипом. Задавать вопросы Серёжа запретил себе еще в самом начале. Едва очнувшись и увидев Олега, он долго сидел под дверью, скребся в неё, просил выпустить и дать ему объясниться, бесконечно просил прощения, прекрасно зная, что Олег его слышит. Он умолял, требовал, просил, бился лбом об дверь, словно это могло помочь, и под конец совсем охрип, а когда Олег пришел следующим утром и принес ему водянистую овсянку, то он на Серёжу даже не посмотрел, и это было даже хуже пощечины. Лучше бы ударил, ей богу, всё лучше, чем думать, что это очередная галлюцинация. Вторым запретом, но уже от Олега, был запрет на любые опасные предметы в руках. В случае с Серёжей опасным считалось всё. Он даже каши ему давал вместе с пластиковой ложкой, и забирал её, когда Серёжа доедал. Вначале он хотел показать Олегу, какой он правильный, и съедал всю тарелку, даже если от количества съеденного его уже тошнило, думая, что Олег от этого смягчится, но этого не происходило. Тогда он пытался устраивать голодовку, но Олег просто сказал хрипло: — Ешь нормально, пока я это в тебя силой не впихнул. И Серёжа не посмел ослушаться. Единственный раз, когда он ослушался, был в тот раз, когда он зашел в душ и увидел там ножницы. Олег забыл их здесь, больше было некому, и Серёжа, с ненавистью посмотрев в зеркало, взялся за них, чтобы обрезать рыжие пряди. Он резал криво, дрожащими руками, волосы летели в раковину и на пол, а лицо у него было мокрым от слёз. Олег тогда распахнул дверь, и Серёже захотелось протолкнуть ножницы себе поглубже в горло. Не давая объясниться, Олег дернул Серёжу за руку, ножницы упали на пол, а самого Разумовского толкнули в подвал, заперев дверь. Серёжа сидел на полу, прятал мокрое лицо в коленях и больше не видел в зеркале страшного, просто надеясь, что Олег не оставит его здесь умирать. Хотя так, наверное, было бы куда проще. Было бы проще, если бы он сумел бы таки повешаться на простынях в психушке или убей его Кутх, но этого не произошло. Зачем его забрал Олег Серёжа не понимал вдвойне. Они не говорили друг с другом, не обсуждали произошедшее, Олег на него почти не смотрел, только приносил еду три раза в день и иногда книги. Серёжа просил карандаши и бумагу, чтобы рисовать, но Олег, очевидно, подумал, что Серёжа использует это как оружие. Но две недели назад Олег, видимо, принял для себя какое-то решение, и перестал закрывать дверь в подвал. Серёжа изучал открытые комнаты, догадавшись, Олег закрыл от него некоторые. Наверняка свою спальню, потому что Серёжа не видел ни одной комнаты, где он мог бы обосноваться, и какие-то еще комнаты, о которых ничего узнать было нельзя. Комната Серёжи всё еще была подвалом, и если там и продувало по ночам пол так, что уснуть было сложно, то Серёжа предпочел бы умереть от пневмонии, чем сказать об этом Олегу. Не задавать вопросов. Слушаться. Не давать поводов о себе беспокоиться. Легкий свод правил, за который Серёжа держался, веря, что это поможет им прийти к какому-то пониманию и снова начать хотя бы разговаривать. Когда удавалось уснуть, Серёже снился Олег, приехавший из армии, мирно спавший рядом с ним, молодой и счастливый, и Разумовскому не хотелось просыпаться. Раз в два дня Олег уезжал в магазин. Первые несколько раз он снова запирал Серёжу в подвале, боясь оставить его в доме, но недавно оставил его на свободе, видимо, проверяя, будет ли он и дальше соблюдать правила, и эти несколько часов Серёжа сидел в гостиной, безотрывно глядя в стену. Он хороший. Послушный. Он его не разочарует, точно нет, и если он будет стараться — Олег снова будет ему улыбаться. О большем Серёжа и не думал. Он сам был во всем виноват, он один, только он прогнал Олега тогда, и теперь всё, что он мог, это бесконечно извиняться. За себя. За Птицу. За Кутха. За то, что не умер там, хотя должен был. За пять пуль. Но этого было недостаточно. Столько времени прошло, а Олег на него даже не смотрел. Он… Ждал чего-то? Должен ли Серёжа сделать первый шаг? Что если он не должен был просто ждать, когда Олег его простит, а делать? Что-нибудь, что угодно, чтобы Олег понял… От одной мысли об этом внутри всё похолодело. Боже, если это так, то он… Он… Он сделал всё еще хуже. Потерял столько месяцев, когда он мог показывать Олегу, как он на самом деле для него дорог, как ему было плохо без него… В больнице было ужасно. Но самое худшее было не в Рубинштейне и его экспериментах, не в невозможности делать хоть что-то, а в том, что Серёжа всё еще мог думать. И думал он только об Олеге. О его теле, упавшем на землю, о том, что именно он, Серёжа, своими собственными руками, выпустил в него обойму… Что именно он прогнал его после армии, не пожелав выслушать. Вспоминал, как им было хорошо, тогда, в детстве, и ужасался тому, что эти воспоминания от него ускользают. Он думал, что больше никогда Олега не увидит, и мечтал о том дне, когда умрет сам. Он знал — если Рай есть, путь туда для него заказан. Иногда ему казалось, что он уже умер, и всё происходящее попросту Ад, из которого ему не выйти. Больница была далеко позади, но Ад не закончился, и не закончится никогда. Но если Олег увидит, что он делает первый шаг… Был ли шанс? Хоть малейший? Олег снова уехал на закупку, и Серёжа, набирающийся смелости, зашел на кухню. Сюда он никогда не заходил, не потому что было заперто, а потому что для Олега это была святая святых, и Серёжа хотел оставить ему свободное пространство, только для него. В холодильнике лежало немного колбасы и остатки сыра, а еще Серёжа нашел хлеб. Уж горячие бутерброды он точно не мог испортить. Он очень постарается. Просто нарезать хлеб, колбасу и сыр, сложить всё между собой и поставить ненадолго в духовку. Если бы Серёжа мог, он бы нашел немного овощей, Олег всегда делал с ними, но в холодильнике ничего такого не нашлось. Ладно, плевать, сойдет. Может, они смогут готовить вместе, иногда. Пока Олег не уехал в армию или когда приезжал на свои длинные выходные, они часто готовили вместе, хотя, по большей части, Серёжа обнимал Олега со спины и мешался. Сейчас такого не будет, разумеется, Олег его к себе никогда так больше не подпустит, но хотя бы постоять рядом, помочь… Серёжа дорезал колбасу, когда услышал шаги, и не успел ничего сделать, когда Олег зашел. От ужаса и гнева, который был у Олега во взгляде, Серёжу окатило ледяной водой. — Положи нож и отойди от стола. — Олег, я только… — Я сказал: положи нож и отойди от стола! — рявкнул Олег, кидая пакет на пол, и Серёжа отстраненно заметил, как оттуда выкатилось яблоко. — Твою мать, Разумовский, какого хера?! Почему ты не можешь просто сидеть где-нибудь и не лезть?! Почему я каждый свой поход должен бояться, что ты меня встретишь и всадишь в меня что-то кроме обоймы, а?! Олег кричал, голос у него хрипел, ему было больно, и глаза у Серёжи наполнялись слезами. — Олеж, прости, я хотел… — Замолчи. Заткнись. Закрой рот, пока я ничего с тобой не сделал, — вены у Олега на шее вздулись. — Положи нож и иди в подвал, сейчас же. Я должен тут всё убрать. Серёжа не спорил. Серёжа понимал. Он идиот, раз не догадался раньше. Он закусил губу, так сильно, что там выступила кровь, и быстро прошел мимо Олега, весь сжавшись, чтобы его не коснуться. Дверь в подвал он закрыл сам. Ему хотелось биться о стены, как раненный зверь, царапать себе руки до крови, забрать пять пуль у Олега и оставить их в себе, но вместо этого он сидел в самом углу своей новой тюрьмы, обхватив колени, и запрещал себе издавать какие-либо звуки. Даже дышал через раз. Не попадаться на глаза. Молчать. Не задавать вопросов. Делать всё, что Олег скажет. Серёжа не знал, зачем он здесь, почему Олег его вытащил, но, если он так хочет, — пускай. Через несколько часов Олег принес ему тарелку с горячими бутербродами, и Серёжа съел их все, чтобы через десять минут его стошнило ими прямо на пол. *** +1 Олег проснулся от странного шума. У него болело всё тело, но было уже легче, чем вчера. Плечо тянуло, ребра болели, спина тоже, но бывало и похуже. Серёжи рядом не нашлось, и внутри поднялась тревога. Тяжело дыша, Олег выбрался из постели, еще раз убедившись, что Серёжи здесь нет, и пошел на звук. Серёжа… Они так много прошли вместе. Детский дом, армия Олега, расставание из-за контракта, Венеция, тот год, что они жили в старом особняке буквально на краю земли… И вот они здесь, вместе, нерушимы и неделимы, как и должно было быть всегда. Олег чувствовал себя виноватым за армию, Серёжа — за всё на свете, но Олег его любил, что в восемь лет, что сейчас, и даже пять пуль этого изменить не смогли. Он мог погибнуть, пока Дракон вымещал на нем свои садистские наклонности, но Серёжа с Лерой успели его вытащить. Лера сейчас восстанавливалась дома, Серёжа, с присущей ему театральностью, кидал ей деньги на лекарства и «что-нибудь вкусненькое, mon chéri, тебе нужно восстанавливаться, ни о чем не волнуйся», а потом возился с Олегом, будто тот мог исчезнуть. Он не давал ему вставать с постели, заказывал из ресторанов лучшую еду, обрабатывал ему раны и ставил будильники на то время, что Олегу нужно было пить таблетки или ставить уколы. Нахмурившись, Олег посмотрел на время. Без десяти шесть утра. Олег обычно вставал в девять, Серёжа, если вообще ложился, спал до двенадцати и дальше. Тогда где он сейчас? Приготовившись драться (хотя чего он мог-то в таком состоянии), Олег зашел на кухню, откуда слышал звуки… И пораженно замер. Половина кухни была изгваздана в смеси для блинов (плохо перемешанной, отметил Олег почти сразу), часть была на столе, часть на полу. Там же, на полу, лежали осколки огромной глубокой тарелки, в которой Олег обычно мешал тесто, а посреди всего этого безобразия сидел Серёжа. Он смотрел в пустоту, держал руки на коленях и дрожал. — Серый, ты чего? — спросил Олег хрипло, подбираясь ближе. Серёжа вскинул голову, и в его голубых глазах отразилось столько печали и разочарования, что в пору было захлебнуться. — Ты чего устроил тут? Я думал… — Прости, — выдавил Серёжа, весь сжимаясь, и Олегу стало больно, но Дракон был тут не при чем, он и рядом не стоял. — Прости, пожалуйста, Олеж, извини, я только… Я хотел блины тебе сделать, как ты обычно печешь когда настроение хорошее, хотел тебя порадовать, хотел… Хотел что-то хорошее тебе сделать, хоть что-нибудь, чтобы ты знал, что я тебя люблю, а оно… Я вообще ничего нормально сделать не могу, всё, к чему я прикасаюсь, портится, ломается, выходит из строя, один я почему-то постоянно живой, хотя это не должно было быть так! Даже сейчас тебя разбудил, хотя тебе отдыхать нужно, а ты здесь, из-за меня, снова страдаешь, постоянно страдаешь, Олеж! Постоянно! Что ты вообще здесь делаешь? Зачем? Оставил бы меня гнить в тюрьме, еще с самого начала, я тебя прогнал тогда, я и только я, ты постоянно из-за меня страдаешь, ты… Олегу было тошно. Едва дыша, он сделал к Серёже, к своему Серёже, несколько шагов, опускаясь рядом с ним, притягивая в свои объятия. Тот спрятал лицо у него в плече, и кожу обожгло солёной водой. Это его Серёжа. Всегда. И Олег готов был поймать еще пять пуль сверху, чтобы это было так. Он поклялся его никогда не оставлять, и именно эту клятву, самую важную, он когда-то нарушил. Но не теперь. — Я и без блинов знаю, что ты меня любишь, — только и сказал он, жмурясь, и поцеловал Серёжу в висок. — Серёж… Давай уберемся тут и вместе блины сделаем, а? Я покажу, как, дам тебе за сковородку отвечать… И вместе позавтракаем. Серёжа всхлипнул в его плече и кивнул, и Олег, зажмурившись, слабо улыбнулся. Он знал, что Серёжа его любит. Знал еще в тот момент, когда они в восемь лет отгрызали от колбасы куски. Готовить ему для этого было совсем необязательно, достаточно просто было быть рядом. А уж свою часть обещания Олег выполнит сполна.