чмоки-чмоки

      Если честно, Олег вообще не хотел сюда приходить. Сережа — даже спустя столько лет мысленно он продолжает звать его Сережей, хотя вслух чаще всего заученно зовет по имени-отчеству — устроил корпоратив для сотрудников в целях сплочения коллектива и всего такого. Казалось бы, где эта орда — по-другому назвать толпу пьяных программистов, которые обычно дальше монитора ничего не видят, язык не поворачивался — и где он? Но нет же, «Олег, ты тоже часть команды, ты просто обязан там быть» — решил Разумовский, уже не слушая вполне разумные доводы о том, что Волков, вообще-то, телохранителем его работает и «команда» ему совершенно побоку хотя бы потому, что он лица-то их запомнил исключительно по рабочим соображениям: на тот случай, если у Марго вдруг навернется внутренняя система безопасности и распознавание лиц вместе с ней.       И хотя, технически, Олег был в отпуске и никакие просьбы-приказы нанимателя выполнять обязан не был, сейчас он сидит в темном углу, глубокомысленно залипая в стол. Сидит в гордом одиночестве, потому что все коллеги, с которыми он, по идее, должен активно сплочаться, благоразумно перестали радостно щебетать с ним еще пару часов назад, наткнувшись на хмурое лицо и абсолютную неразговорчивость.       В руках Волков крутит опустевший пару минут назад стакан, из которого еще не успел выветриться запах дорогого алкоголя. Вообще-то он и пить не собирался, но что еще можно делать, когда очень хочется уйти, а вокруг царит атмосфера безудержного веселья, скачут донельзя довольные люди и играет громкая музыка? Уходить почему-то кажется неправильным, практически предательством с его стороны. Или, что вероятнее, пьяный мозг просто преувеличивает, имеет свои причины остаться, пряча их глубоко в подсознание.       Надо бы сходить еще за одним, — проносится в голове, но тут же отметается мысль. Слишком лень, слишком тяжело встать и дойти до барной стойки. Олег забывается, скользит взглядом по толпе, но тут же спохватывается, снова угрюмо уставившись в деревянную поверхность и стеклянный стакан. Никакого Разумовского сегодня.       Снова раздается чей-то голос, и Олег морщится: бьет по ушам. Хорошо, что все здесь присутствующие выбрали карьеру программистов, а не певцов. Плохо, что Сереже в голову пришла мысль дополнить этот корпоратив, проходящий прямо в башне Вместе, караоке — и где он только его взял? И куда денет после мероприятия? Волков рывком поднимается и подходит-таки к барной стойке, просит сразу два стакана, чтобы не ходить туда-сюда по сто раз. Бармен выглядит задолбанным, когда смотрит на него своими уставшими глазами, и Олег может его понять. Пытается ободряюще улыбнуться, но выходит, наверное, не очень. Не умеет он улыбаться кому-то кроме Сережи, чтобы это не выглядело, как оскал или спазм мышц. Бармен слегка кивает сам себе, и ставит перед Волковым бутылку, которую тут же открывает.       — Мне всего… — хрипло из-за долгого молчания начинает было он, но одергивает себя. Хотел же сразу взять побольше, чтобы не шататься через половину зала, — получите, распишитесь. Благодарит, перекрикивая особенно громкие завывания «а я хочу перемирия». Кажется, в этот раз улыбка выходит более искренней.       Последний раз он напивался так примерно никогда. Практически в одиночестве: роль людей тянет максимум на декор, причем сначала раздражающе-громкий, а теперь незначительный, даже импонирующий своей простотой. Явно превысив меру, при которой он выпивает, а не запивает, еще три стакана назад. Но алкоголь со своей задачей справлялся: о Разумовском, находясь на корпоративе, организованным им, в его башне, Олег не думал, перестав время от времени непроизвольно искать его взглядом. Все его мысли сперва занимало то, как бы не пролить виски мимо стакана, теперь же — где, собственно, стакан. Через два глотка прямо из горла его перестало интересовать и это.       Общее веселье начинает спадать, перейдя пик. Толпа вокруг становится поспокойнее, никто больше не скачет так, что становится страшно за пол: а вдруг проломится? Песни выбираются все такие же: на трезвую голову каждый бы сморщился и спросил, кто вообще это поставил. Микрофон перестает быть объектом всеобщего вожделения, по крайней мере, очередь из желающих спеть что-нибудь заметно уменьшается. Олег пьяно хихикает: она похожа на виски в его бутылке. Будь он трезвым аналитиком, сказал бы, что алкоголь и программисты коррелируются, но он и так доволен собой. Когда очередь — то есть, виски — совсем кончается, настроение у Волкова заметно выше, а желание веселиться и вовсе взлетает до небес. Он смотрит прямо и видит рыжие волосы Сережи. На пьяную голову мысли контролировать сложнее, поэтому он больше их не фильтрует, наоборот, ныряет с головой.       Вспоминает их вчерашнюю ссору, такую глупую, на самом деле. Разумовский в очередной раз с чего-то взял, что не нужен Олегу, а тот устал придумывать что-то убедительное кроме «я люблю тебя, придурок, как ты можешь быть мне не нужен, если я выжил на чертовой войне ради тебя и приполз к тебе же, а теперь провожу все свое время с тобой, разве что сплю, к сожалению, отдельно», чтобы это что-то вписывалось в четко очерченные рамки дружбы и не давало намеков на истинное положение дел в сердце Волкова. Так что он повторился, сказал, что был бы Сережа не нужен — не стоял бы сейчас тут, а все так же служил бы по контракту. Разумовский на это крикнул, что раз он так хочет, может валить в свою армию, никто его тут не держит. А Олег просто развернулся и вышел, иначе точно наговорил бы того, о чем так долго молчит. Ни к чему это. С тех пор они так и не разговаривали, даже не виделись — отпуск, черт его дери.       Волков встает с насиженного места, мысленно потирая руки. Имеет он, в конце концов, право на маленькую месть? Желание веселиться всему назло только подскочило, и Олег счёл невероятно веселым спеть что-нибудь такое… Чтобы все аж закачались, а Разумовский, который, кстати, стоит и залипает в телефон, даже не подозревая о каре, которая скоро его постигнет, понял: вот как он себя ведет, когда ему все равно. Он проталкивается через толпу сначала к диджею, а затем в самый центр — к микрофону.       Чмоки-чмоки, - начинает вместе с битами исполнительница. Люди вокруг безразлично начинают пританцовывать, не вникая.       — Мой начальник красивый — просто умираю,       Мой начальник, я свою голову теряю.       Несколько людей заинтересованно оборачиваются на Волкова, который поет от всей души, ни капли не стесняясь, видимо, забыв, как его самого раздражал громкий вой, получается, коллег.       — Все девчонки говорят, что он гей,       А я люблю тебя, Сергей.       Сергей, услышав знакомый голос, автоматически удостоверяется, что ему показалось, но случайно цепляется взглядом за фигуру в центре и борется с желанием протереть глаза. Не может же там стоять Олег, который все время просидел в своем углу, практически не поднимая головы? Но, посмотрев за пустующий стол, он понял: может. Более того, он и стоит, пританцовывая.       — Чмоки-чмоки-чмоки,       Я как Кайли Миноги.       Чмоки-чмоки-чмоки,       Выжми мне все соки.       Заинтересованных взглядов все больше. Еще бы: откровенно нелюдимый телохранитель Сергея Разумовского стоит заметно пьяный посреди зала, крутит бедрами, пошатываясь, держится за стойку, чтобы не упасть, и поет попсу на грани с неприличием — которую, кстати, знает наизусть, что тоже вызывает некоторые вопросы — про начальника так, будто поет про самого Разумовского. Слава богу, никто на видео не снимает, — думает Сережа. А Олег не думает ни о чем, продолжая фальшиво, но старательно петь.       — Зажигай меня сильней,       Мой начальник не гей.       Разумовский подавляет желание закричать что-то вроде «да с чего ты взял, дурная башка, ты ведь даже не спрашивал», но благоразумно молчит. Устраивать шоу на глазах у подчиненных очень не хочется, даже если утром они вряд ли вспомнят, что здесь происходило.       — Мой начальник совсем меня не замечает,       Мой начальник на взгляды он не отвечает.       Для него я секретарь по мелочам,       А я о нем мечтаю тайно по ночам.       Волков выдыхает чуть громче, чем хотелось бы, внезапно осознавая, что поет-то он правду. И про «не гей», и про «мечтаю по ночам». И будь у него времени чуть больше, чем доли секунды до припева, он бы задумался о том, что это можно было бы считать признанием в любви, смотри он в этот момент в глаза Разумовскому. Но времени на раздумья у него нет, на Сережу он не смотрит, не думает о нем, просто самозабвенно поет.       Сережа в текст песни перестает вслушиваться ровно на этом моменте, подвисает. Робкая надежда пробивается наружу, вмиг окрепнув. Волков выглядит так, будто готов кровью подписаться под каждым словом этой дурацкой песни. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, да? Не просто же так он выбрал эту песню? Разумовский списал бы все свои домыслы на алкоголь и помутнение рассудка, но сегодня он не пил: настроение после ссоры так и не поднялось выше плинтуса, а запивать свои проблемы — худшее, что может прийти в голову. Сережа таращится на друга и молится, чтобы песня закончилась быстрее. Хотелось до зуда под кожей утащить Олега от лишних глаз и поговорить. Нормально, без психов.       — Чмоки-чмоки-чмоки,       Я как Кайли Миноги.       Чмоки-чмоки-чмоки,       Выжми мне все соки.       Зажигай меня сильней,       Мой начальник не гей.       Последнюю строчку Волков почти кричит, будто не поет, а пытается доказать. То ли всем вокруг, то ли самому себе. Люди вокруг смеются в голос, кто-то подпевает. Кольцо вокруг поющего становится все меньше, но тот этого не замечает, как и вообще ничего вокруг.       — О-е!       Начальник…       Чмоки-чмоки…       Ой, начальник…       Не гей…       Мой начальник не гей!       Когда Олег горланит чертов припев в четвертый раз, Сереже кажется, что это не кончится никогда, и он попал в какую-то временную петлю. Но боги сжалились, гремит последний аккорд, и Волков, заметив наконец, что происходит вокруг, шутливо кланяется и двигается обратно к своему столу. Хочется пить, присесть, еще раз пить и спать, порядок не принципиален. Но всего в нескольких метрах от цели взгляд натыкается на растерянного, но в то же время собранного — не спрашивайте пьяного Волкова про его логику, все равно ничего не поймете — Разумовского.       — Нам надо поговорить, — безапеляционно заявляет он, хватая Олега за локоть и куда-то таща за собой, как на буксире. Пока Волков собирает мозги в кучу, чтобы спросить, куда они, собственно, идут, мозги собираются сами и оповещают: судя по всему, идут они в кабинет Разумовского. А что там можно делать после исполнения такого? Правильно: писать заявление на увольнение! Разумовский либо обиделся на песню, либо все понял, и, конечно же, больше не хочет его видеть. Паника встала комом в горле.       — Не… — прокашлялся Олег, — не надо увольнять, пожалуйста.       — Какое увольнение, ты о чем? Поговорить надо, говорю, — отвечает Разумовский, не сбавляя темп. Дурацкая песня длилась слишком долго, чтобы он мог позволить себе медлить и оставаться в поле зрения сотрудников и камер подольше.       — Не пойду я! Я не хочу увольняться, понял? — будто не слышит он. Хоть и пьяный, но по-прежнему сильный. Слишком сильный, чтобы Разумовский, не привлекая такого лишнего сейчас внимания, смог оттащить его к себе. Волки в панике страшны, особенно один конкретный. Мертвым грузом тянет обратно, подальше от заявлений по собственному желанию. Сережа сдается, пихает за первую попавшуюся дверь.       «Это подсобка. Тут негде писать никакое заявление» — хочет сказать он, но Волков снова начинает сопротивляться непонятно чему, Волков становится громче, все так же боится — и это последняя капля. Разумовский сдается, спиной пригвождает Олега к стене рядом с захлопнувшейся дверью и жадно целует, заставляя замолчать. Поцелуй на вкус как виски, не лучший для первого. Волков замирает, кажется, перестает дышать, и это не делает его лучше.       Сергей отстраняется от губ Олега и смотрит на него пристально. Ищет в пьяных глазах хоть каплю понимания происходящего, но находит только страх и что-то еще, непонятное с первого взгляда.       Разумовский хочет ругаться, смеяться, много еще чего хочет. Хочет знать что происходит с его всегда бдительным и серьезным Олегом. Шепчет, немного раздражаясь, покачивая головой:       — Волче, что за цирк ты устроил?       Олег молчит. Смотрит наконец с каплей серьезности, все еще не отошедший от поцелуя. Пытается осознать происходящее, но в голове только губы Сережи. Хочет попросить его вернуться, поцеловать снова, но только отвечает невпопад:       — Я обиделся.       Сережа смотрит с широко раскрытыми глазами. Из них двоих обидеться должен именно он, но нет, оказывается, что Олег. Он, кажется, не понимает, где он находится и что вообще происходит.       — Обиделся он, — бурчит под нос Сережа и снова наклоняется к губам Олега. Целует глубоко, собственнически. И как его мог возбудить Волков, поющий такую чушь?       Олег всё ещё теряется в пространстве. Отвечает на поцелуй смазанно, цепляется руками за плечи Сергея. Только сейчас понимает, какую глупость сотворил, и что результат у нее абсурдный. Ну не может же его целовать Разумовский после такого бреда?       И не просто целовать, но еще и пускать в ход руки. Правой он хватается за талию, пытаясь удержать равновесие, пока левой ведет по груди. Взвыть хочется от того, насколько идеальное у Олега тело. Создано для того, чтобы трогать его руками.       Ладонь спускается ниже, с ребер на пресс. Тут Сереже особенно сильно хочется задержаться. Он царапает пальцами рубашку, думая о том, что она здесь абсолютно не к месту. Да и смазанные поцелуи отвлекают от наслаждения телом, поэтому Разумовский спускается мелкими касаниями губ вниз по челюсти, к шее. Целует её, губами чувствует пульс, слышит тяжелое дыхание сверху и маты. Олегу определенно нравится, становится ясно по крепкой и в то же время осторожной хватке на плечах.       Сережа продолжает целовать шею, ведёт руку ниже. Нетерпеливо выдергивает ткань из-под пояса, проникая ладонью под. Руки у него холодные, от этого Олега мурашками пробивает, хочет стонать от всего сразу: холода, касаний, поцелуев. Но у него армейская закалка, а за дверью люди. Поэтому Олег героически молчит и тяжело дышит через нос, сжимая губы до побеления.       Сережа ведет пальцами вверх по напряженным мышцам, прикусывает кожу у основания шеи. Обеими руками заходит под рубашку, чтобы обхватить торс. Волков потрясающе теплый, не прикасаться к нему как можно больше ощущается преступлением. Жмется ближе, потому что чертовски сильно хочет Олега здесь и сейчас.       Не выдерживает и тянется, чтобы расстегнуть рубашку. Пальцы не слушаются, дрожат мелко, поэтому получается спутанно. Он даже отрывается от исцелованной и по-прежнему манящей шеи, падая на плечо лбом. Олегу это время дается на то, чтобы окончательно протрезветь и понять что происходит. Они действительно это делают. Но возражать не хочется. Даже если он — говоря он, Олег не знает, о себе ли, или о Разумовском — пожалеет об этом утром — сейчас ведь всё более чем хорошо?       Сережа расстегивает последнюю пуговицу у шеи и распахивает рубашку. Смотрит в тусклом освещении завороженно на тело, сам выпускает тихий стон, не выдерживая. Хочет смотреть на тело Волкова примерно вечность, хочет закрепить в памяти, чтобы до конца жизни. Хочет нарисовать, хочет вылепить скульптуру, хоть и не умеет. Хочет кричать, говорить, шептать до хрипоты комплименты. Чувствует себя таким пьяным, когда припадает губами к ключице, пока руками ведет по торсу. Оставляет багровые следы на коже, потому что Олег его.       Олег заканчивается как человек. Даже мечтать не мог о том, чтобы Сережа так его целовал. Сил держаться за плечи больше нет, поэтому он просто опускает руки, хватаясь левой за полку рядом, чтобы не потерять окончательно связь с миром. Мысленно приказывает себе стоять.       Сережа спускается поцелуями ниже, покрывает ими всю грудь. В обморок готов упасть от мышц Олега. Переходит губами к соску, целуя его влажно. Делает круги языком, пока рукой спускается к ремню брюк. Улыбается своим же мыслям, говоря хрипло:       — Принимай извинения.       Олега как током пробивает. Если такие извинения будут каждый раз, то он готов обижаться постоянно. Мысли еще путаются, водя хороводы в голове, он хочет сказать так много, но с губ срываются только хриплые стоны вперемешку с матами — на другое сил не хватает. Волков обещает себе сказать Серому «ты красивый» столько раз, сколько тот захочет слушать, и вновь напоминает себе о необходимости стоять, по возможности, тихо. Хотя о каких возможностях может идти речь, когда Сережа такой…       Язык становится настойчивее и в ход идут зубы. Пальцы путаются в пуговице брюк, расстегивая только с третьей попытки. Молния тоже поддается не сразу. Брюки практически моментально падают на пол, теряя поддержку. Сережа отрывается от груди, чтобы вернуться к губам Олега. Целует глубоко, потому что ему мало. Пускает в ход язык, исследуя десна. Стонет в губы, когда рукой чувствует то, насколько Олег возбужден. Сжимает член через ткань, вызывая встречный стон.       Решает зайти дальше, иначе сейчас же на месте закончится. Поднимается рукой медленно, заходя на пресс, не может насладиться мышцами под пальцами, исследуя их спиралями.       Медленно ведёт руку ниже, заходя под ткань. Не решается отодвинуть пояс, просто проникая под. Касается горячей плоти, по ощущениям, горячее всего тела, и ловит губами очередной стон. Олег до жути возбужденный и мокрый, Сережа чувствует, что у самого тесно в штанах.       Сжимает член у основания, пытаясь привыкнуть к происходящему. Не отрывается от поцелуев, становясь менее интенсивным, потому что всего слишком много. Постепенно ведет руку вверх, ловля новые вздохи-стоны. Хочет с ума сойти. Сжимает ладонь кольцом, чтобы удобнее обхватить член. Начинает медленно двигаться, но даже этого хватает Олегу, чтобы окончательно выпасть из мира. Волков больше не контролирует поцелуи и откидывает голову на стену, тяжело дыша, срываясь иногда на стоны. Разумовский упирается лицом в шею Олега, набирая темп. Слышит, как стоны становятся всё громче, как пульсирует в руках плоть. Сам взвыть готов от ощущений. Ускоряется, сжимая руку ещё сильнее, на что получает чуть ли не крик.       Музыка, что играет фоном — если бы у Разумовского были силы прислушаться, он бы взвыл: слушать второй раз про начальника не-гея выше человеческих способностей, — вряд ли заглушит стоны Олега, если так пойдет дальше. Но Сереже все равно, потому что Олег — лучшее, что можно услышать в жизни. Особенно когда подходит к оргазму.       Он толкается навстречу движениям, пытаясь задать свой ритм. Вновь хватается руками за плечи Сережи, иначе упадет. Движения сбиваются, но Разумовский пытается все вернуть в строй. Сжимает руку сильнее, что становится последней каплей.       Олег стонет еще громче, тянется за новым поцелуем. Закрывается рукой в волосы и тянет за них вверх. Находит губы не сразу, целует смазанно, прерываясь на стоны. Толкается ещё сильнее, ведомый действиями Серёжи.       Три последних движения, особенно строгих и глубоких, и Олег громко кончает в губы Сережи. Изливается ему на брюки, которые наверняка теперь можно выбросить, и падает на стену.       Сережа вновь наклоняется к шее Олега, тяжело дыша. Оставляет на коже мелкие поцелуи, выводя ими «люблю». Чувствует, что по-настоящему счастлив. Из-за какого-то там секса с — надеется, бывшим — лучшим другом, теперь уже — еще больше надеется — парнем.       — Я так понимаю, увольнять ты меня не будешь, — через время шутит Олег, собрав себя в кучу.       Наконец улыбается искренне, как он умеет, впервые за день. Сцеловывает счастливый сережин смех с его покрасневших губ, не дает отшутиться про увольнение за испорченные брюки. Губы Волкова до сих пор отдают алкоголем, но уже гораздо меньше. Это последнее, о чем думает Сережа, с головой погружаясь в поцелуй.