Последняя из поколения Мародеров

⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀"Everybody dies," that's what they say ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀But it's okay to cry and it's alright to fall ⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Мэри укладывает дочь спать, целует ее привычным жестом в лоб и на её детское испуганное "Мам, монстров ведь не существует?" отвечает, что, конечно, нет. Нет монстров, злых колдуний или ведьм – это все сказки дня таких маленьких и непослушных крошек, как она; что магия бывает только добрая, теплая и яркая, как улыбка. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Дочери этого хватает, и она засыпает под тихую песенку, пока Мэри пытается справиться со слезами и мешающим дышать комком в горле. Лгунья, она кошмарная лгунья, и подступающую многолетнюю боль никак не удаётся успокоить в душе. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Она любит Рейчел; она не сможет назвать никого, кого она любила бы сильнее, чем этот маленький комочек радости. Но видя ее сонное, счастливое личико, глядя на рассыпанные на подушке темные кудряшки, Мэри вспоминает другого ребенка, с которым она нянчилась, когда ей едва ли стукнуло двадцать. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀У того, другого малыша, были такие же темные непослушные вихры и очаровательные пухлые ручки, только глаза были ярко-зеленые. Когда он радовался, по всему дому начинали парить тарелки, стулья, старые вазы, и он любил дергать Мэри за ее тогда модные тонкие косички, если она отказывалась с ним играть в прятки. И, о господи, он был вылитой копией Лили, когда смотрел на нее с немым укором во взгляде, если она в шутку съедала его шоколадные лягушки. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Гарри Поттер всегда приходит ей на ум, когда октябрь догорает в пожаре желтых листьев и холодных дождей, перед самым кануном Хэллоуина. Потому что каждый Хэллоуин для Мэри – испытание на прочность, проверка ее все ещё ноющего, не отгоревавшего сердца. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Она тихонько прикрывает дверь в детскую, когда убеждается, что дочь крепко заснула, и тяжело оседает на пол. Ей дико хочется выпить и сорвать развешанные по всему дому праздничные украшения, потому что для нее это слишком – день был чересчур тяжелый, и она в опасной близости от того, чтобы по-настоящему разрыдаться, громко всхлипывая и размазывая по щекам слезы. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Но все, что Мэри себе позволяет – это достать старую пачку отцовских сигарет впервые, кажется, за десять лет, и забраться на высокий чердак, желая хотя бы на пару минут спрятаться от всего мира, пережить эту боль наедине с собой. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Она сигарету подкуривает по-маггловски, потому что в ней не остается сил даже на простое заклинание. Мэри делает глубокий вдох и наконец позволяет воспоминаниям затопить сознание, позволяет клятым слезам течь по лицу, пока ее сигарета медленно тлеет между пальцев. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀В такие дни осознается особенно четко, как же сильно она скучает по Мародерам. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Обжигающая кожу папироска подкидывает воспоминание, как Лили в свое время застукала их с Марлин за косяком в их общей комнате, и кричала на них целый час, а они не могли перестать хихикать от малейшего взгляда друг на друга. Мэри помнит, как сильно они напились на семнадцатый день рождения Римуса, потому что именно тогда Марлин набралась смелости на признание и легкий поцелуй со вкусом "Ведьминого варева" – и ту затаенную боль, с которой зажглись ее глаза, когда Мэри ласково и твердо ей отказывала. Интересно, "Варево" все еще делают? ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Макдональд помнит, как Римус со спокойной ухмылкой на губах отправил двух слизеринцев, крикнувших ей вслед "Грязнокровка!", в больничное крыло, пока их раздувшиеся синие языки волочились за ними по полу. Она тогда еще подумала, что Римус Люпин, тощий, высокий, весь состоящий из шрамов и секретов – чёртова легенда. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Мэри помнит, как они все, грязные, промокшие после квиддичного матча, столпились у кровати Джеймса, которого сбило бладжером с метлы и отправило в глубокий нокаут. Именно тогда она впервые заметила практически осязаемый обеспокоенный взгляд Лили, её искусанные от переживания губы и напряжение в плечах, когда Джеймс лежал на больничной постели бледный и непривычно тихий без извечных шуток и шальной улыбки на лице. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Мэри вспоминает, как они все запали на профессора Ферокса, даже Эванс, и как внутри распалялся огонь самодовольства, когда её эссе по Уходу за магическим существами возвращались с кокетливыми, но по правде ничего не значащими приписками учителя. Он умер пятью годами позже, в самый разгар войны, когда битвы уничтожали всех без разбору – даже самых смелых, даже самых талантливых из них. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Мэри вспоминает, каким счастьем озарилось лицо Сириуса, когда Джеймс разрешил ему взять на руки младенца – Гарри, – и с каким щемящим сердце взглядом он любовался ребенком, укутанным в многочисленные пеленки. Боже, и как они тогда умудрялись играть в солдатики и дочки-матери одновременно? Забота о Рейчел отнимала все силы, когда она только родилась, а Джеймс и Лили жили в такое жуткое время, что никто не знал, вернутся ли они с миссии, и малыш Гарри заливался громким, горьким плачем, когда хлопок входной двери означал приход кого-то из Ордена, а не его родителей. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Десятки, сотни других моментов проплывают в памяти и проносятся мимо, пока Мэри глядит через маленькое круглое окно на освещенную гирляндами улицу. Она старается не вспоминать плохое; только то лучшее, что смогла пронести с собой через эти двадцать лет, и это горькая привилегия: хранить их тайны, помнить улыбки и секреты, глупые розыгрыши и слезы из-за разбитых сердец. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Хэллоуин – один из тех праздников, которые напоминают ей, что она – последняя из поколения Мародеров, что они все ушли, и она осталась одна. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Откуда-то снизу доносится голос Рейчел: ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀– Мам? ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀Она поспешно утирает слезы, прячет пачку в карман и спускается вниз, обратно к суматохе и реальной жизни. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀– Что такое, солнышко? – ее малышка стоит возле дверей детской комнаты и неуверенно мнется с ноги на ногу, теребя в руках старого плюшевого мишку. Мэри секунду любуется ею: заспанным личиком, раскрасневшимися щеками и сонными глазами, и потом опускается на колени, чтобы обнять ее покрепче. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀– Мне приснился плохой сон, – шепчет она в куда-то ей в шею, цепляясь руками за плечи. – Приснился плохой волшебник, мам. Он был страшный. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀"Ох, милая" – думает Мэри и снова борется со слезами.