бойфренд

Три электрических импульса: картинка, наверное, даже съёмка в слоу мо, зрачок медленно тянется, как на поводке, а когда в кожуре век глазному яблоку больше не развернуться, он двигает шею; звук: дыхание, особенно натужные выдохи, шорох спортивных шорт, скрип подошвы кроссовок или сланцев, бульканье воды в бутылке, которую то и дело переворачивают, треск липучек на перчатках, частота голоса, иной раз ниже двадцати герц, и он не улавливает — переспрашивает («Чего бурчим там под нос?»), это не плохо; аромат: травяной шампунь и мятная жвачка, парфюмированное жидкое мыло из раздевалки, стиральный порошок, апельсин (и он вынужден был накупить с десяток ароматических свечей, квартира пропахла, это плохо?). И снова Чонгука торкает совсем не по-детски; за эти шесть месяцев он набил себе невропатию, асистолию и шесть татуировок. Намджун говорит, что они выбиваются из общей эстетики рукава, но он четыре из них похвалил, две — не заметил, это не плохо. С Тэхёном, вообще-то, всё просто — он просил не прикасаться к нему и научить его драться. «Самооборона, вы имеете в виду?», — то была их первая встреча. «Не, эти ваши, ну… агрессивные штуки. Научите меня бить морду, лупасить по полной, как-то так», вот это он расхохотался тогда. Согласился. Сначала всё вправду было просто — Чонгук решил, что у Тэхёна мизофобия, гаптофобия, тактилофобия, всё вместе; зачем-то изучил кучу информации по этим вопросам, как вообще контактировать с такими людьми, Намджун выдал глупую шутку про скафандр, не в тему. Потом он почему-то подумал, что это была конкретная чонгукофобия, искал проблему в себе: Ким какое-то время болезненно (может, то было надуманно) морщился, когда они находились достаточно близко, вот это как раз-таки знатно лупасило по его самолюбию, но он поменял парфюм, несколько парфюмов, пачули Тэхён похвалил («Хён, от вас вкусно пахнет»). Тот же Намджун спрашивал, за каким хреном он вообще возится с этим школьником (забавная вышла постановка вопроса), но Чон возразил, что «Мне, вообще-то, двадцать два, хён. Я универ заканчиваю». Ему двадцать два, он заканчивает универ. Зачем Чонгук с ним возится? Ему бы самому не мешало знать. У него были некоторые подозрения на этот счёт, но он постеснялся признаться («Двадцатидевятилетний хрен, ты влюбился, что ли, а? Ну-ка смотри мне в глаза», — Намджун отличился проницательностью). — Да, — он зацикливается на кроне белых кудрей, пока Тэхён двигается по мягкому мату вокруг груши, и крупные завитушки тоже прыгают выше его головы, — умница. Ноги шире. Родинка на щиколотке, так забавно — прямо в середине хрящика, будто кнопка. На первой тренировке он вышел на мат в носках и чуть не убился в момент, бестолочь («А чего не на лыжах сразу?»). Выстроили что-то наподобие дружбы, но это не то, что было нужно Чону. Что было нужно конкретно Тэхёну он разузнать до сих пор не решается, хоть оно и очевидно. Ким просил не прикасаться к нему и научить его драться. Такая нелепость. Не прикасаться. А почему? Почему нельзя? Всю жизнь Чону давали инструкцию, к ней всегда прикреплялась причина: не играть со спичками — почему? Дом сгорит. Не совать пальцы в розетку — почему? Шибанёт током. А Тэхён что? Не трогать — почему? И что бы случилось, нарушь Чонгук правило? Вероятно, Ким бы просто ушёл, сославшись на чужую некомпетентность какую-нибудь, неклиентоориентированность, словом. Поэтому он не рискует. А ему так хочется, если честно. И то ведь не какая-то пошловатая тяга к («Да почему к малолетке, ему двадцать два года, Намджун, уймись ты наконец!») красивому телу, он повидал таких тысячи… ну не прямо таких — других, они все другие, неплохие, но никто с Тэхёном и рядом не стоял. В прямом смысле, может такое быть? Тэхён его привлекает и внешне, конечно, безусловно, от этого никуда не деться, но с ним всё иначе. Всё совсем иначе, не на том строится. Картинка, наверное, даже съёмка в слоу мо. Звук, особенно натужные выдохи. Аромат (и он вынужден был накупить с десяток ароматических свечей, квартира пропахла). Его белые кудри, вероятно, крашенные, но оттого меньше Чонгуку не стали нравиться. Он красится сам или в салоне? Кому-то тогда дозволено к нему прикасаться… в самом деле… По-ребячески, да, только ему от этой неизвестности неприятно. Как он в итоге красится? Кто его мастер? Почему ему можно, а Чону нельзя? Бокс — это вообще про контакт, всякий разный, но больше тактильный, грубый и бешеный для повседневной жизни, конечно, но им же не выпало познакомиться в какой-нибудь оранжерее под розовым кустом. Чонгук и не пасётся там, если серьёзно. Но даже здесь есть своя романтика. В квадратном пространстве всё только для них двоих: мягкий пол и стены — тугие канаты — чтобы они, отталкиваясь от них, врезались телами друг в друга; разве у них всё так плохо? Если не больно, то по-другому… нельзя? Чон бы ни в жизнь не вмешал Тэхёна в какие-нибудь бытовые передряги; он бы ни в жизнь не поднял на него руку, даже здесь, на ринге, у Кима противник — относительно мягкая пиньята. Господи, да о чём вообще речь? Но если для него это табу до вот таких крайностей, хорошо, Чонгук же готов поклясться, Намджун тоже бы за него поручился, и ещё много кто. Ну это так, вдруг он думает, будто они тут все лупасят друг друга направо и налево. Хотя, с другой стороны, на кой хрен Тэхёну сдались его заверения? Они дурно знакомы для всего этого. Ладно. Какое-то пустословие. Возвращаясь к теме тэхёновых специфичных просьб, он их так и не понял. Исполнял, конечно, исправно, но правда не понял. У него были некоторые подозрения на этот счёт, но он очень надеялся, что они не подтвердятся; да и разговор бы у них не зашёл, не зашёл, Чонгук не решился бы лезть с такими вопросами, потому всё бы так и осталось только на уровне нелепых самовольных надумок. — Меня домогались! Ему, наверное, и не нужна эта правда. Это тэхёново дело, Чонгук ему — хён, тренер, может быть, друг (малознакомый). Пока что не больше, может быть, никогда не больше, не будет больше. Он не имеет права вторгаться, а если попробует, Тэхён ему вдарит, он же за тем и пришёл — научиться давать отпор, как раз грубо и бешено, демонстративно, чтобы другим неповадно было. Или он какой-нибудь уличный хулиган и захотел поставить удар, чтобы пугать всякую мелюзгу в подворотнях? А тело… так оно просто в синяках, ему больно, когда к нему прикасаются. Хах, вот и вся разгадка. — Меня домогались! — Тэхён… он. Сидит на полу и зажимается в угол. От Чонгука. — Меня домогались, хён! Домогались, домогались, — и повторяет это слово, повторяет его. Так много, так часто, будто только услышал и пытается хорошенько запомнить; будто громко, но на деле — ниже двадцати герц, разве Чонгук улавливает? Всё глохнет в груди, он смотрит в пол. Стопа проминает шершавый мат, и вода собирается в лунку. Нелепо. Всё так нелепо. Тэхён поскользнулся в этой луже, он сам же пролил эту воду, кажется, как-то неудачно свалился и замычал, Чонгук ведь просто хотел помочь («Что там у тебя? Дай посмотреть», «Не нужно, хён, всё в порядке», «Я слышу, что не в порядке. Тэхён, дай, говорю», «Пожалуйста, Чонгук-хён, не надо!», «Тебе, возможно, необходимо в больницу, не подставляй ни себя, ни меня»). Они были так близко, он пару тысяч раз вдохнул чужой запах (сандал, что-то новое), а сейчас его отшвырнуло на пару тысяч световых лет. Чонгука от него отшвырнуло. Тэхён боится его. Так очевидно. Дурость. Что это значит? Это слово? Что оно значит? Назад, ещё шаг, ещё, и лужа за ним, следы по мягкому полу. Отлив его ребяческого натиска в угоду сближению. Придурок, о чём только думал? В глотке застревают слова: «прости» и «меня», но непонятно, к чему они; как будто это он во всём виноват, как будто он сотворил с Кимом такое. Нет! Это ведь не так и никогда так не будет, Тэхён же знает, хотя бы подсознательно, что Чону можно доверять. Тэхён, ты же знаешь? Тэхён? — Давно? — голос чужой, он ничей вообще, откуда-то извне, и они никогда не были единым целым. Может быть, это случилось десять лет назад, может быть, неделю назад, позавчера, вчера — Чону зачем знать? Просто. То есть сложно. У них опять всё так сложно. Сложнее, чем было вчера. Сложнее, чем будет через год (он смеет надеяться, что через год они всё ещё будут). Как долго Ким вынашивает эту боль? Только от неё почему-то разваливается сам Чонгук. Но всё вполне себе просто, как чувства, нагие и теперь неуместные, отчего-то жалкие; Чон влюблён, и он тоже наивный — верил, что Тэхён живёт в диснеевском замке (его кудри иногда похожи на облако сахарной ваты); верил, что у него тупо какие-то бзики, и он просто выкобенивается; верил, что проблемы решаются, если вмешивается любовь, а она ведь всесильна и всесокрушающа, но от неё всё почему-то только сложнее. Тэхён по-особенному ощущается, вокруг него всё вертится последние несколько месяцев, не то чтобы это клёво и здорово, не то чтобы это контролируемо, просто есть как есть. Чонгук взваливает на него обязанность тащить на себе весь его мир, а не много ли для него одного? — А что, время определяет степень тяжести? Нет. — Прости, сахарок. Да, Тэхён, прости за такие вопросы, я идиот. Прости, что между нами вообще случился этот разговор, я должен был просто принять во внимание твою просьбу. Вынудил тебя всё сказать, пожалуйста, прости. А я не умею поддерживать. Я не заслужил твою тайну, не заслужил доверия, только раскопал эту гнилую могилу, и мы вместе в неё падаем. Разве что я впервые, а ты, наверное, уже пытался сколько-нибудь оттуда выползти. А я снова толкнул? Стоит, окаменелый и замкнутый в замкнутом ринге. Такая зверская, адская горечь внутри. Исполинская. Совершенство случая: мягкий квадрат и толстые упругие вены по его рёбрам, логово общей физической боли, а в нём расплескали чужую чересчур личную; Чонгук же пытается её разделить, только не многовато ли его «я» и «мне» во всём этом, когда дело обстоит куда сложнее его идиотских хотелок потрогать-погладить? Тэхёна домогались. Тэхёна домогались. Домогались, домогались. Его трогали-гладили, когда он этого не хотел, может быть, сделали больно. Может быть? У их клуба слоган «защити своё тело от боли» (ирония, вероятно), и Тэхён на него пришёл, как полуслепой от света мотылёк летит на тот же губительный свет (что нас не убивает, делает лишь сильнее; а если убьёт, то мы просто слабы и беспомощны и всё это заслужили). Положительный фототаксис. Очевидно. Всё, чего он хочет, просто защитить себя, ему не до чоновых капризов. И это не плохо. Сидит, сгорбился, спрятал в коленях лицо. Беззащитность и пустота, пустота из немощи, и так её много — не вычерпать. Вокруг жизнь, ещё сто похожих коробок с людьми внутри, они делают все эти агрессивные штуки, бьют друг другу морды, лупасят по полной, а эти двое зациклены в немом бездействии, может такое быть? Не знают, что предпринять. Тэхёну логично по барабану вообще, Чонгук боится, что он прямо сейчас тонет в воспоминаниях. Усаживается где-то поблизости, не совсем рядом: далеко для близких людей, отлично для незнакомцев, терпимо для той стадии, на которой они находятся теперь, так он думает, потому что Ким не реагирует на его действия. Чон отпивает воды из бутылки, она подпирала угловой столб. — Хочешь пить? — толкает её по мату в его сторону, надёжно закрутив крышку. Научен опытом. Она славно катится, как бильярдный шар, бам, толкает чужую щиколотку, родинку прямо в середине хрящика, будто жмёт на кнопку. Так забавно, кнопка включения, Чонгук тоскливо хмыкает, когда Тэхён поднимает лицо и смотрит на поблёскивающую в ребристой пластмассе воду, молча поднимает её и, открутив крышку (они делают всё наоборот), протирает краем футболки с изнанки горлышко. Всё-таки мизофобия. А сахарком Чонгук ведь его назвал, потому что Тэхён — блондин, и не важно, крашенный или натуральный, это вообще ерунда. А если крашенный, то какой у него свой цвет? Ким уходит за полчаса до конца тренировки, сославшись на усталость и боль в колене, из-за которой «не надо в больницу, хён, я клянусь тебе». Он забывает у ринга своё полотенце, и Чонгук по совершенно очевидной причине плетётся в раздевалку отдать потерянное. Почти сталкиваются у двери, и Тэхён почти рефлекторно зажимается, отскакивает назад от мужчины, и это почти болезненно отзывается внутри у обоих. У всех вокруг. — Чонгук-хён, — он начинает, а голос чужой, он ничей вообще, откуда-то извне, и они никогда не были единым целым, — извини, пожалуйста, что я всё это там устроил. Мне жаль. — Не переживай, сахарок, порядок, — Чон выдавливает улыбку. Он больше не хочет его задеть. — Доберёшься до дома, напишешь? — Если ты хочешь. — Хочу. Напиши. — Ладно, — Ким выдавливает улыбку, она задевает чонгуково сердце. Прощание недолгое, потому что не навсегда. А если навсегда, то Чон никогда этого не поймёт и ждать будет до последнего; никогда не поверит в свою якобы некомпетентность или неклиентоориентированность, потому что он компетентный тренер, клиентоориентированный; тэхёноориентированный, и за эти шесть месяцев он набил себе шесть татуировок, четыре из них Тэхён похвалил, а две не заметил, но это потому, что они высоко на плече, всегда под рукавом футболки — сахарный кубик на боксёрской перчатке (Намджун сказал, что непонятно вообще, с чего это должно быть сахарным кубиком, это просто кубик, похоже на кубик Рубика, не в тему) и точка в круге («Кнопка включения, что ли? Ещё сосок напоминает», «Тебя избить, Намджун?»). Это не плохо. «Хён, я дома» «Это хорошо. Отдыхай, сахарок» Это хорошо. Ближе к ночи в зале уже почти никого нет, он выходит на ринг, нервно толкая грушу. Держит себя в форме, всего-то. Это сплошь и рядом, четыре из пяти. Если не просит помощи, значит, справляется. Крюк, держащий полупротивника, беспокойно повизгивает. Справляется же? Ходит, дышит, ест и пьёт, даже борется. Во всех смыслах. Чонгук тоже борется, только не с демонами, он простак, если полезут, то просто вдарит, он же для этого и учился драться — защищать себя, начал раньше и предотвратил всякую подобную ситуацию. Тэхён опоздал. Но ничего, это не повторится. Он научен. Опытом, Чонгуком, всеми сразу, он сильный и справится. Чон ему — сбоку припёка и пятое колесо в телеге. Он ему никто, они дурно знакомы. Чонгук грузно дышит, груша раскачивается, как маятник, она виновата, эта поганая груша. И пол виноват. Все виноваты. А как ему помочь в самом деле? У Чона же нет знакомого психолога, никого даже близкого к этой сфере хоть немного. И как вообще ему предложить ту же визитку мозгоправа? Сходи полечи голову? Бредятина полная. Как будто Ким сам не додумался бы дойти до врача. Чон не стратег и не логист, к травмированным людям тропы не прокладывает, но так бы хотелось к одному человеку проложить, протоптать, что угодно, хоть проползти. Такая сила внутри, а всё ведь напрасно, Тэхёну она не поможет. Как ему помочь? Он в этих же перчатках мутузил эту же грушу, они не сохранили запах его кожи, сандал, что-то новое, Чонгук помнит всё. Как ему помочь? Как-нибудь можно же? Он кого-нибудь представлял на её месте? Тэхён, ты просто скажи, просто скажи мне. Хочешь, я найду их всех? Я сделаю для тебя всё, что попросишь. Тэхён, только попроси. Я их найду, и сила найдёт применение, я же для этого и учился драться — защищать тебя, а ты поздно пришёл. Я опоздал. Прости, сахарок, я опоздал. Падает на колени. Он опоздал. Внизу не мат, а стекло, в мясе вибрирует боль, но она терпимее той, что горит в грудине. Почему, в самом деле, им не выпало познакомиться в какой-нибудь оранжерее под розовым кустом? А, ну да. Точно. Они до крайней степени разные, это в значении «отталкивающихся» и проигрывается даже в прямом смысле. Чонгук не станет его спасителем, он никогда бы не смог, потому что бокс — это вообще про контакт, всякий разный, но больше тактильный, бешеный и звериный, а человеку ведь уже не пристало быть буйным бесконтрольным животным. У Тэхёна оборваны провода датчиков. Нет контакта. Ему такие деконструкции смыслов по силам только на короткий период времени (ну месяца два ещё, максимум), ему наверняка в целом безразлично всё это, но у него кожа цвета мякоти дыни, ближе к косточкам в сердцевине, и синяки на ней, как плесень, совершенно недопустимы. Он выглядит как тот, кто… нет. Он ни на кого не похож, он — что-то радикально переиначенное, тоже нечеловеческое, но в чонгуковой классификации это сродни божественному. Или вовсе сам бог был сродни Тэхёну. «Сахарок, я забыл сказать. Приложи лёд к ушибу. Если болеть не перестанет, шуруй к врачу» Это травма, и она хуже тех, что наносят на ринге. Чонгук знает, он помнит себя с опухшим лицом, с гематомами на рёбрах, помнит, как отскакивал от прутьев ринга, врезаясь в жёсткое тело противника, будто пущенный рогаткой камень, — он всё это помнит. Только ему ведь ни разу не приходилось так позорно давиться бессилием. Воет в потолок, зажав зубами перчатку. Так пережёвывают сердце. Не буквально, конечно, но оттого не лучше. «Ладно, хён. Не волнуйся за меня так, я в порядке» Мнимая мощь на деле — поганая показуха, как он должен дальше жить? Красоваться на вывеске их клуба, на главном фото сайта как гарант блеска физического существа, но это всё жалкое и пустое. Оно ему не поможет. Оно больше не помогает Чонгуку. А сколько подобных историй хранит поролоновая коробка? Люди приходят сюда учиться защищать себя от других людей, не это ли величайшая скорбь эволюции? И её подноготная в том, что всё зло в мире от рук зверя, давно отвыкшего так себя звать. Человек. Это звучит гордо. А за гипертрофированный шторм сочувствия одному Тэхёну его вряд ли можно обвинить. Он сам жил в диснеевском замке, и никто перед ним никогда не раскапывал покалеченную душу (только раскачивал грузную грушу). Не то чтобы ему вообще этого хотелось. А тут ведь хотелось, но не зналось, что у Кима одна из таких. А, ну да. Ещё небольшая загвоздка в чём: Чонгук его любит. По-другому не может. «Не получается. Доброй ночи, сахарок» Он изменяет облик вселенной. «Доброй, хён» Дни закручиваются в спирали. Спирали кудрей. Его нет неделю, потом полторы, сам ничего не пишет, зато отвечает на чоновы сообщения. Они нечастые, недлинные, иной раз чересчур участливые для дурно знакомых, но Тэхён не шлёт его в лоб со всем этим недородительским беспокойством — и на том спасибо. В конце концов всё равно не выдерживает в один из каких-то таких затянувшихся разговоров, но тянул-то его только Чонгук (это если быть точным), и вываливает ему совершенно незаслуженное (это если быть Чонгуком и к себе сердобольным) обвинение: «Хён, не надо всего этого, пожалуйста. Не надо меня поддерживать или стараться развеселить, тебе заняться нечем? Прекрати меня жалеть, мне это не нужно.» «Я тебя не жалею, Тэхён. Мне нельзя с тобой теперь разговаривать? Ты этого не хочешь?» «Не хочу. Оставь меня» Вторая неделя доживает своё. Не общаются. Чон сходит с ума от неизвестности и невозможности что-то исправить, потому что любая попытка будет воспринята в штыки, или того хуже — Тэхён сочтёт его за сталкера, а там уже слишком много всяких развилок, чтобы о них размышлять. Намджун говорит в самом деле оставить его в покое и себе уже тоже вернуть покой, «забыть пацана и работать нормально», а оно ведь настолько просто, что Чонгук из принципа не станет даже пробовать. Ладно, если серьёзно, ни хрена это не просто. Как будто он не пытался. Но мир маркирован Тэхёном (он им отобран), и восьмой ринг в левом углу зала — это их ринг, пятьдесят шестой шкафчик в раздевалке — это шкафчик Тэхёна, там две его полочки, красный пластмассовый брелок на ключе с номерком, его трогали тэхёновы пальцы, вторая пара чонгуковых перчаток — он давал их только Тэхёну, теперь не надевает и сам, потому что так выгонит чужую призрачную сущность из жёсткой материи. Господи, романтик несчастный, но не то чтобы это всё поддаётся контролю. И завитки кудрей цвета кокосовой стружки у стойки-ресепшена, за них цепляется взгляд. Наверное, они тоже не поддаются контролю расчёски и всяких средств для укладки. Наверняка они натуральные; не похоже на химию. Нетронутая природа. У него заходится в бешенной очереди тронувшееся сердце. Соскучилось. Ему простительно? Полуспокойно подходит к объявившемуся наконец Тэхёну — не сердце, но оно бы тоже подошло. А что говорить? Им больше нельзя даже здороваться? «Очередной его странный загон? Вот надо тебе это всё, Чонгук», — Намджун призрачно вещает изнутри черепной коробки, но у Кима огромное преимущество — он вполне реальный, а когда нет, вытесняет того же Намджуна из головы. И когда да. Всегда. Он всех вытесняет. Что ж за напасть-то такая. — Здравствуй, хён, — Ким не выдерживает чужого взгляда, не пристального, как-то просто невыносимого, так смотрят незаслуженно обвинённые, которые всё равно тебя — истеричку — примут с распростёртыми объятиями. Только Тэхён в чьи-то руки дастся, наверное, попозже никогда. — Привет, сахарок, — Чонгук складывает на стойке предплечья и упирается в них подбородком, — всё хорошо? Пришёл на занятие? Ты рано. — Нет, я хочу отдать карту. — Зачем? Сломалась? — Я больше не приду, хён. Ого. Сколько пуль содержит среднестатистическое прощание? По одной на каждую букву, а тут их? Семнадцать. И прямо ведь в тронувшееся скучавшее сердце. И так оно жалобно визжит внутри, что Чонгук почти глохнет. — Слушай, я в самом деле тебя сильно задел, я виноват, прости. Пожалуйста. Как мне всё исправить? Не уходи, Тэ, — он выпрямляется, руки по швам, они ведь расходятся. — Чонгук-хён, мне жаль, что ты потеряешь часть зарплаты, но… — Тэхён, да при чём здесь деньги! — выпаливает Чон, сразу же жалеет о своей резкости, но ничего уже не исправишь. — Прости. Прости, ладно? — Я думаю, это мне надо просить прощения, хён, — Ким вздыхает. — Я повёл себя грубо тогда. Извини, пожалуйста. Стоят. Два попугая. Извиняются друг перед другом, только никто никого никогда не винил. Да и какой толк во всех этих «прости», если на деле они ничего не лечат. Обезболивающее просто скрывает симптомы, но от него-то хотя бы легчает, а они так не могут — заглушить бурю в груди; это просто слова на ветер. — Тэхён, это ерунда. Это бред полный, не уходи. У нас много хороших тренеров, — ему горько рекомендовать Киму других, но это лучше, чем совсем его потерять. Совсем его потерять. — Давай я помогу выбрать? Я всех знаю. — Я не знаю никого лучше тебя, хён, — хмыкает Ким. Ну да. Они дышат в такт. У Тэхёна красивые глаза — светло-карие, как блестящая на солнце беличья шёрстка. Непонятно, на что это был намёк. Намёк ли вообще? Чонгук — мастак надумать себе ерунды. Он не хочет к другому тренеру, это хорошо. Он и к Чонгуку больше не хочет. Хотел ли вообще когда-нибудь? Был вынужден? Как им понять друг друга? Очень надо. — Сахарок… — Дело не в тебе. — Тэхён… Тэхён, я правда сожалею о том, что у нас всё это случилось. Я ничего не знал, это не снимает ответственности, но, клянусь, Тэ, между нами больше не зайдёт об этом разговор, пока ты сам не захочешь. В смысле… я выслушаю тебя, если ты решишь мне довериться, и не изменю своего отношения к тебе ни при каких обстоятельствах, — Чонгук же готов поклясться, Намджун тоже бы за него поручился, и ещё много кто. Ну это так, вдруг Ким думает, будто Чон станет непрошено играться в психолога и давить на него; будто он сам думает о нём плохо. — Откуда ты можешь это знать. Хён. — От верблюда, — он по-доброму кусается в попытке развеселить, немного получается. Тэхён пропускает слабую улыбку, чонгуково сердце — удар. 1:1? Или Ким давно уже за пределами трёхзначных чисел? — Просто знаю. Я уже не смогу с тобой по-другому. — Чонгук… хён, — поджимает губы. Время поджимает. — Просто хочу быть рядом, сахарок. Мне можно? Не признание, конечно не оно. Но около. Так близко. Через угол стойки, и аромат сандала в лёгких принудительно, будто заправленный аппаратом ИВЛ. Беспрерывно. На самом деле он лёгкий, едва уловимый, это Чонгук сильно утрирует, потому что расчувствовался. Сегодня Тэхён пахнет порошком, только Чон сомневается, что стиральным, раз так сносит крышу. Это в значении «я всё для тебя сделаю», у него один смысл, возможно, Ким разгадывает его, скорее всего ему не до этого, и наверняка это всё опять неуместно. О чём он думает? Чонгук надеется, что о нём, хотя бы сейчас, что бы это ни было. «Может быть, он всё это искренне?», «Как этот придурок меня достал, из принципа не уйду», «Ну и уродские у него тапки» (так говорит Намджун и с ним почему-то все соглашаются). — Тэхён-ши, абонемент будет аннулирован в течение пяти дней, за которые вы можете, собственно, изменить решение. Из внесённых средств будет вычтено количество посещений, оставшаяся сумма вернётся на банковский счёт. Я аннулирую абонемент? — администратор возвращается за стойку, не сразу замечая их молчаливый, никому не ясный (даже им двоим) диалог. — Тэхён-ши? Момент истины. — Нет, — Ким беспокойно смотрит на Чона. Он резко отворачивается, так же резко подтягивает лямку сумки, сползшую с плеча. — Нет, я… я ещё… наверное? Простите, я зайду в другой день. Спустя восемь секунд его будто и не было здесь. Чонгука тоже здесь не было. Его снесло ударной волной чужой растерянности. Спустя восемь часов он сидит в баре с Намджуном под боком. Они делят бутылку виски, тьфу, спортсмены, но Ким говорит, что иногда можно. Ну, другой Ким… не тот, который… Интересно, Тэхён пьёт? Ну то есть… Наверное, максимум соджу или мартини, Чонгук заказывает несколько шотов — попробовать. — Ты с дубу, что ли, рухнул, ловелас? Успокойся уже, — друг отбирает рюмку. — Вот мне не припёрло тебя потом у сортира пасти. Помрёшь от отравления, и не будет у вас с Тэхёном никакого хэппи-энда. — Да у нас вообще его не будет похожд… похожу… походу… — тоскливо жалуется Чонгук. Так разочаровано внутри всё, каждая внутренность, в кишках с куриной грудкой (это чтобы не пить на голодный желудок, спортсмен всё-таки, забота о здоровье) перемешаны бабочки. Ничем толком не может поделиться с Намджуном, потому что не посмеет рассказать тэхёнову историю. Глушит всё градусом, но от него только громче и громче скулит сердце. — Может, в другой вселенной вы уже женаты сто лет, — выдаёт Ким. Он тоже уже готовый. — Что ты несёшь? — Чон закатывает глаза, а потом заинтересованно всё равно спрашивает: — В какой вселенной? — В параллельной. — Разве она не должна быть, типа, похожей на нашу? — Необязательно. Я слышал, что, если у тебя здесь что-то не получается, значит, другой ты всё уже получил. Может быть, Чонгук из параллельной вселенной не любит Тэхёна. Или другой-другой ты из какой-нибудь ещё хочет с ним развестись. Прикол, да? — Я ненавижу эти вселенные. Я бы этим Чонгукам кабину снёс, — зло высказывает Чонгук. Почему другим так везёт, а ему нет? С какого хрена! Почему? Почему они не ценят своих Тэхёнов? Он всерьёз задумывается, что за мудаческие у него двойники. В теории. Наверное, он бы и впрямь с ними подрался. К слову, если здесь Чонгук — спортсмен, значит там он — дохляк, а Тэхёну тупорезы не нужны. Бесспорно. 1:1 (в чью-нибудь пользу, без разницы). А потом ему в голову стреляет отчаянная мысль: если вселенных миллиарды, если их в самом деле несчётное множество, значит, в какой-нибудь всё у них получилось? А почему не в этой? И в груди всё ревёт только хлеще. Ревностно. Огромная клыкастая зависть. Где-нибудь у него получилось защитить Тэхёна, где-нибудь он успел, отомстил за него, пожалел его, успокоил. Помог ему. Беззвучно рыдает в собственные ладони, пальцы едко воняют спиртом. Почему всё так? И разве не слишком эгоистично было просить его остаться? Разве всё это не завязано на том, что Чонгук помешался и это ему уже нужна помощь? «Сахарок првет ППрости пишу я хоел извиться если надавил натебя сегодня, тыЗлишся?!!! ,,,» «Хён! Доброй ночи! Ты выпил?» «НЕЕОГО, ппрости чтопишу» «Я не злюсь, всё хорошо, хён. С тобой кто-нибудь есть рядом? Ты не один?» «Со мнойнАмджкн» «НАмджун» «Мой лучший друг,» «Полхой тренер!!!!! Тык нему не уходи, онздой» «Я смеюсь, хён, ладно» «Тэсахарок: (((((» «Я сильно тебяобидел????» «Пожалуйста скажи, как всё испраиить,??? яЯ всё сдела. Тэхёни» «Я яприхожу на раобту ради тебя, а подругому жуе не будет смысла никакоого» «Ты сильно пьян, Чонгук-хён» «Пожалуйстаразговаривай со мной» «НеуходИТэ» «Вызвать вам такси? Скажи, где вы находитесь и куда нужно везти» «??? Ты не уйдёшь? обещай» «Чонгук-хён, я останусь, обещаю» Намджун возвращается из уборной как раз в тот момент, когда у Чона звонит телефон. — Сахарочек, — Чонгук тоскливо шепчет в трубку, вылавливая взволнованный вдох. Может, собственный. Может, всё это (снова) спьяну лишь кажется. Ему плевать, если это Санду, тренер из зала (он занимается с малюськами-шестилетками), или Санмин, курьер из пиццерии, с которым он задружился год назад, когда тот на велике врезался в открытую дверь его машины, или Саён, работница типографии из здания напротив, она приходила в клуб и несерьёзно жаловалась на баннер с голым торсом Чона («Вы офонарели тут все? Я пятнадцать раз на дню печатаю эту фотку в мини-форматах, люди тебя как иконку с собой таскают», шутка, конечно шутка). Пусть все они знают, кого он на самом деле хотел позвать и услышать. Даже если просто так. Даже если это имеет значение только для Чона. Друг отнимает мобильник и сам разговаривает с Кимом. Почему? Очередная несправедливость, но Тэхён ведь обещал не уходить к Джуну. То есть… Оказывается, их уже семь минут ждёт такси. На следующий день он мучается от тревоги, жажды и стыда. Больше от жажды. Несколько раз перечитывает переписку накануне, но не то чтобы ему совестно. Чонгук никогда не видел ничего зазорного в своих чувствах, тем более к Тэхёну, тем более если всё это искренне. Это его искренние чувства к Тэхёну, и в них нет ничего странного или позорного. Неловко за то, что он потревожил его ночью, ещё и денег содрал за такси. Это сделано ненамеренно, Ким сам предложил, но правильнее будет вернуть всё до копейки. Во сколько лучше всего ему написать? Уже половина четвёртого, среднестатистические тусовщики просыпаются примерно в это время, поэтому он ничем себя не скомпрометирует. Ну это так, вдруг Тэхён решит, будто он два с половиной часа провалялся в постели и с дебильной улыбкой перечитывал их последнюю переписку, где так очевидно чужое волнение. Очевидно же? «Сахарок? Доброе утро?» «Уже день, хён, привет) Тяжёлая ночка?)» «Типа того :) Хотел поблагодарить тебя, ну, за всё. И прости, что поднял так поздно. Не знаю, почему так вышло» Нет, ты прекрасно всё знаешь. «А, и я там деньги за такси тебе скинул. Спасибо ещё раз, сахарок» «ЧОНГУКХЁН ты куда так много прислал??? Оно не столько стоило!!!!!» «Не вздумай возвращать. Это подарок на день рождения» «У меня в декабре он :(» Я знаю :( «Заранее» «Ладно. Моральная компенсация за то, что пьяный придурок тебя разбудил ночью. Сам был студентом, сон на вес золота» «Не говори о себе так, хён» «С тобой сейчас всё хорошо?» «Со мной всё хорошо уже примерно семь минут» «Ну слава богу» Да… Спасибо ему… «Хён, я пойду, мне нужно готовиться к экзамену, но ты пиши, если хочешь что-то рассказать, я отвечу попозже» Теперь можно писать? Как бы не жалость. «Удачи на экзамене!» «Спасибо!» «Простипростипростипрости, один вопрос, последний» «Да?» Это уже ответ. (?) «Ты ведь ещё придёшь в зал?» «Обещал же, что приду» «Мне показалось, что то было о другом» «А ты держишь обещания?» «Это уже второй вопрос, Чонгук-хён» «Тогда ответишь на него попозже» К этому экзамену всем придётся готовиться. — Держу, хён — Ким бросает сумку рядом с их рингом, расстёгивая ветровку и дёргая за проводки наушников, вытаскивая капсулки из ушей. — Сахарок! — Чонгук скрипит липучкой на перчатке, чуть-чуть подвисая. Его снова торкает не по-детски, неизлечимые импульсы. Они давно перешли в хронические, это с ним навсегда. — Я скучал. Их всего двое, но это целый огромный мир. Мягкий квадрат их бесконечной вселенной, поролон бытия и канаты пространства, солнце тряпичной груши, её держит скулящий металлический крюк. Они отталкиваются и притягиваются, сокращаются, как мышцы; Тэхён снова в чонгуковых перчатках, он снова босиком на шершавом мате, манжета спортивных штанов бессердечно сползла к самой пятке, и любимую родинку больше не видно. Чон просит подтянуть штанины к коленям, чтобы он не упал, конечно. Нет в этом ничего эгоистичного, но снова заметить эту мелкую точку в середине хрящика до постыдного блаженства приятно. Их прерывистый контакт, только зрительный, но Чонгук чувствует движение воздуха, огибающего чужое тело, он несёт аромат с кожи прямиком в лёгкие. Сандал. И почти зависимость. Совершенство случая: недосягаемый Тэхён с влажными завитушками у висков, он смахивает их запястьем, а они всё равно прыгают обратно, это пробивает грудину; недосягаемый Тэхён в пределах абсолютной досягаемости, но она лишь видимая, а у попытки добиться правды вновь слишком высока цена — толчок, околоимпульс и кровопотеря, смыслопотеря. Неоправданный риск. Честность есть нагота, а люди прикрываются с палеолита; ей нет места в приличном обществе, но они вдвоём до сих пор в логове умышленной физической боли, разве не лучшее время для искренности? Homo sapiens. Чоновы чувства (в противовес!) обнажены, это факт, он ничего не скрывает, как нудист. Намджун его так назвал когда-то, ну там вообще была другая ситуация, дурацкий случай; не в тему. И какая такая правда нужна ему? Не признание, случаем? Жирновато для дурно знакомых. Но на этом всё строится — «Чонгук-хён…» (просто Чонгук? Как угодно уже), «Чонгук, я чувствую то же самое», и всё. И всё бы пошло само собой без упрёка: свидания, рестораны, кино, последний ряд, объятия, поцелуи, ну там и дальше, ну что там дальше? Свадьба и дети. Он улыбается, ловя нехилый тэхёнов удар в лапу. Но неужто он сам Киму признался открыто — «Тэ…» (Сахарок? Как ему будет угодно?), «Тэ, я из-за тебя/без тебя/по тебе с ума схожу» — хоть единожды, раз подвержен такому душевному, сердечному эксгибиционизму? Боится. Оно и понятно. Да и нормально всё это — бояться. Это по-человечески. Homo. Sapiens. Чонгук сомневается, что легко воспримет отказ. Воспримет ли? Он же тэхёноориентированный и достаточно импульсивен, чтобы ждать годы и бить татуировки в чужую честь, которые он даже никогда не увидит. Крест Чон на себе пока не бьёт (но готов себя к нему прибить, если нужно; может такое быть?), конечно, но всё это ощущается как первая и последняя самая большая любовь. Сопливо? Естественно. А как же? Разве его чувства не очевидны? Очевидны ведь. Тэхён сдал свой экзамен на отлично. Ким слишком зажат и стеснён обстоятельствами, скорее всего, он не верит в чужие клятвы об отношении и так далее, но всё равно ведь вернулся. Сахарок. К чёрту вынужденные обещания, это всё сыпется на раз-два, он мог придумать что угодно, он мог послать Чона в жопу со всеми его мольбами и уговорами, пьяными переписками, но почему-то же ему важно держать перед ним слово. Почему? — Я тоже скучал по тебе, хён, — он откровенничает только в конце занятия, когда можно быстро подобрать сумку и смыться в раздевалку. Им необязательно сталкиваться где-то на входе, Чонгук не станет за ним бегать и просить повторить (и неважно, что сильно хочется), они точно не соприкоснутся никак (пока что?), но Тэхён легонько, почти шутливо толкает тренера в плечо, пока на руке всё та же перчатка. Непрямо, посредством, минуя. И всё. Прямо туда. В грёбаное нутро, и всполох бабочек (да-да, реинкарнация, воскрешение) рвётся наружу рвотным позывом. А как по-другому? Его тошнит от волнения. Тэхён впервые делает шаг навстречу. Может, Чонгук неправильно трактует? НЕТ. Быть такого НЕ МОЖЕТ. И всё. Прямо туда. В скрытую под тканью футболки татуировку, посвящённую ему. Чувствует? Она носит его второе имя. Сахарок. Сахароксахарок. У Тэхёна красивые глаза — светло-карие, но под искусственным светом меняется оттенок, похож на цвет звёздочек бадьяна с овальными семечками в глянцевой кожуре. Скучай. Скучай по мне, пожалуйста. Так и стоит замерший, почти парализованный. И некуда поместиться с этими баулами чувств. Невыносимо. Колотится сердце, сумасбродное, тоже хочет наружу. Тебя там не ждут, мелочь. Или ждут? Чонгук запутался. Если предложить, Тэхён откажется? Или отправить по почте без обратного адреса. Разве не пожалеет и выкинет? Он похож на тех, кто переносит пузатых жучков и горбатых улиточек на траву и листочки с дороги. Через двадцать минут они снова встречаются взглядами — выдёргивают друг друга из пёстрой мешанины всячины спортивного зала, буйства красок и вибрации музыки. Ким машет на прощание свободной рукой и не отрывает от тренера глаз до тех пор, пока не выйдет из помещения. Чонгук смотрит, как он удаляется. Тэхён смотрит, как Чон не двигается с места. Homo tener. Нечего предпринять, только поддаться судьбе и Вселенной. Чонгук думает, что в какой-нибудь параллельной они рванули друг другу навстречу. Завидует. Жаль, что не в этой. Правда жаль. («Тэсахароктэхён-и, я из-за тебя/без тебя/по тебе с ума схожу» «Чонгук-хён, Чонгук, я чувствую то же самое») Две недели. Потом три, четвёртая на подходе. Привычка, почти зависимость. Видятся четыре из семи, иногда пять из семи, если Тэхён отлынивает от каких-то университетских дел. — Кстати, хён, у меня скоро последний экзамен, так что я смогу приходить почти каждый день. Например, если у тебя кто-то отменится, напиши мне — я приду быстро. Я тут… — осекается почему-то и смотрит в глаза так испуганно. — Я распущу всех клиентов, и мы с тобой будем сидеть здесь весь день. Хочешь? — Давай, — смеётся. Они будут не вдвоём, конечно. Он это знает. — Договорились, — разве Чон шутит? Он слаб и беспомощен, и это даже не странно. Они не противники. Куда там? Это их единение, максимально возможная близость (наверное), сплетение, сильное притяжение, по крайней мере Чона канатом тянет, а Тэхён… он… Главное, чтобы ему просто было спокойно и комфортно, доверие растёт — не на дрожжах, а как будто в глинистой почве, но тоже ведь что-то. Мама жаловалась на глину в огороде, а потом там зацвела перистая астильба, похожая на наросты алебастровых сталактитов. Словом, Чонгук не унывает. Получает слабый толчок поролоновым кулаком в плечо. И Тэхён в такие моменты встаёт совсем рядом — попрощаться, но не похоже, что ему всё это в тягость; не похоже, что ему хочется прощаться. В смысле. Ну? Определённо, ему приятен такого рода контакт. Он ведь сам его допустил, он сам его придумал! Может, слегка грустно, что это предвестник расставания? Или не грустно? Тэхён может не хотеть расставаться с Чонгуком? Может такое быть? Иногда они заигрываются, то есть так всего раз было. Ким тогда как обычно хотел легко стукнуть чужое плечо, а Чонгук поймал его перчатку в лапу. Не то чтобы он мог насильно удерживать (да ему вообще это незачем!), просто рука Тэхёна задержалась. Просто они… просто они запнулись, запнулись в этом быстром темпе! Передышка. В тэхёновых глазах можно заблудиться. Дубовый лес по осени, и закатное солнце из окна так здорово глянцевило радужку. Просто они стояли вот так, непрямо сцепившись руками, сцепившись взглядами; неясно, что конкретно высматривали друг в друге, Чонгук незамысловато влюблялся сильнее. Сильнее. Сильнеесильнеесильнее. А потом расцепились, кто-то свистнул, позвал Чона, но свист был похож на хруст, может, хруст его грудной клетки от первого вдоха, как у новорождённых, потому что он вовсе забыл про всё это. Про всё это человеческое. Тэхён тоже, должно быть, про это забыл. Он смотался в раздевалку, потом быстро ушёл домой. Они это не обсуждали. А как обсудить? Что обсуждать? На алтаре снова нагие чувства, будто кто-то хотел эту жертву. Может, он вправду забыл. Воспринял как должное. Или этого для него просто не было. Или было, но не выбилось из ряда привычных прощаний. Может, ему вообще побоку? Должно быть. Должно быть, это всё так. И снова сейчас почти так. Просто по ощущениям, и Чонгука слегка мутит от волнения. Между ними мост — не рук, но хотя бы взглядов, что-то в этом роде. Только теперь тэхёнов взгляд прыгает по чужому лицу, он прыгает по чужой груди, задевает шею; от этого почти физически больно, как от снарядов пейнтбола. И кто-то, кто-нибудь из них почти готов, почти хочет сказать, у него почти вырывается «не хочу уходить», правда, уходит всегда Тэхён, а Чону губу закатать будет недурно. Ну и заварушка. Пора взглянуть в лицо фактам. Хён, друг, тренер. Не больше. Не больше. Может, никогда не будет больше. «Чонгук-хён, я хотел сказать» «Ёлки» «Доброй ночи, хён» «Вот» «Вот, что я хотел сказать» «Доброй ночи, хён!» Кабздец сердцу. Он потом пять верхних удалил, говнюк. Но в шторке уведомлений всё прекрасно задокументировано! Чонгук едва не подавился зубной щёткой, балбес. Мокрыми пальцами напечатал ему ответ: «Доброй ночи, сахарок!» Может, что-нибудь ещё? Наверное, хватит. Они на правильном пути? Хотя бы на одном, даже если пока в разных его концах; это всё, что имеет значение. Потом он пропал. И снова так резко. Два дня. Третий. Вот доходит четвёртый, такое уже было, но тогда и причина была. Тэхён отчитывался (ну дебильно звучит, конечно, безусловно) о сдаче своих экзаменов, у него намечался последний, он был позавчера. Завалил? «Тэ?» «Всё в порядке?» Весь вечер тишина. Так безумно страшно. И почему? Ну мало ли. Может, он нашёл другого. Тренера! Хёна! Друга! Лучше и молчаливее. Или правда завалил экзамен, пьёт с горя где-нибудь что-нибудь дешёвое и палёное. Как малолетка. А, ну да. Ему двадцать два, он заканчивает универ, он давно взрослый человек, ответственный за свои поступки, и грёбаный Чонгук с его грёбаной гиперопекой и грёбаными закосами на извращённую родительскую любовь не сдался ему, хоть убейся, Чонгук. Чону НЕ обидно. Просто это не по-взрослому! Мог бы прийти и сказать, мол, так и так, хён, я больше в тебе не нуждаюсь. Я едва ли нуждался в тебе вообще, хён. Ну, что-нибудь такое. Не факт, что тренер не словил бы сердечный приступ от подобной честности, но на правду не обижаются. «Да хёён, привет» «Я зайду сейчас? пожалуйст» «А» «Всё точно нормально?» «Тебя откуда-нибудь забрать?» «Да хён» «НЕТ ХЁН» «У тебя кто-нибудь есть????» «Можно я приду?» «Сам» «Идём, сахарок» «У меня никого нет» «Я жду тебя» Он в самом деле его ждёт. У этого много смыслов. Чонгук выходит в коридор к стеклянной стене, чтобы проследить, как Тэхён зайдёт в здание, его пропустят на турникетах, он поднимется по эскалатору, нетерпеливо обгоняя спокойно стоящих людей, будто он сильно спешит куда-то. К кому-то. Может такое быть? — Прветчнгукхён, — быстро лепечет Тэхён, наклоняя голову. Он копается в сумке, в карманах штанов, не поднимая глаза. Ворох пышных кудрей разлетается, как искры от бенгальских огней. Врассыпную от макушки. Ким не замечает их место встречи, преждевременной. Ким не замечает, что Чонгук смутно взволнован, Чон и сам это слабо улавливает. Один логический довод: Тэхёна страшно вымотала сессия, и сторожить его здесь как цепной пёс — более чем странно. В конце концов Чон дождётся только того, что его по-взрослому попросят (возможно, даже применив силу!) отвалить со своим сраным сталкерством. Он совсем не знает, что ему делать. — Привет, Тэ. Как экзамен? — Порядок, — чужие слова падают под ноги, как камни. — Хорошо. — Сомневаешься во мне? — Ким оборачивается через плечо, пока они шагают к раздевалке, и это как будто попытка слегка пошутить. Чонгук неосознанно провожает его до двери. Опять неосознанно. — Материалисты и сумасшедшие не знают сомнений. — А ты скорее материалист или сумасшедший, хён? Или ты про меня? — Скорее про нас. Что-то опять неладное. Тэхёна опять проглотило постороннее замкнутое пространство. И Чону туда вроде есть, а вроде и нет прямого хода. Из моральных соображений и чистого уважения, ещё, вероятно, тупого страха быть вытолканным взашей он просто не станет соваться. Дверь закрылась, пусть она даже из сопливой пластмассы, прямой здесь только намёк на чоново место. На их места. Он утрирует, ну конечно, но дело снова лишь в ощущениях, а они какие-то странные. Тэхён странно себя ведёт, страннее обычного, это не может не волновать. Спустя пятнадцать минут он греет шершавый мат, тот прилипает к босым ступням и шуршит от резких движений. Ким разминается, позволяя Чонгуку исподтишка наблюдать тело, нервно отталкивающее воздух. Он слышит звуки толчков кислорода, слышит, как тот отскакивает от светлой кожи, как о неё же трётся подкладка спортивных штанов, шумно шелестит. Щёлкают суставы, трещат накалённые нервы. Нельзя. Нельзя это не заметить, так не бывает. Он же чувствует Тэхёна на каких-то совсем других уровнях, не сказать, что это взаимно, может быть, Чон просто поймал чужой сигнал, как радиоприёмник, но станции всё равно на получателя. Ей плевать на получателя. Возможно, Чонгук заигрался в психолога. — Тэ, что-то произошло? — А? — он же специально. Он же специально это. — Что-нибудь случилось у тебя? Полегче давай, — Чонгук получает спешные нестройные удары в лапы, не больно. Наверное. — Нет, с чего ты это взял? — Ким убирает запястьем с лица прилипшие волосы, нет какой-то плавности его движений, только пинки воздуха. — Всё у меня нормально. А у тебя как, хён? Переводит тему, и до того очевидно. Почти «Отвали, хён, в душу не лезь давай» и вроде нормально, всё это нормально для друзей, но не слишком друзей, может, побольше знакомых, но не так, чтобы добровольно естественно делиться чем-нибудь таким, что невозможно переварить в одиночку, они слабо тянут на однородную массу. Да кто вообще тебе сказал, Чонгук, что он хочет с тобой чем-то делиться? Ты придурок и всегда им был, раз уши развесил и сверх того напридумывал себе сказок, где всё сложно только в начале. У них всегда всё было сложно, сложно в начале, а сейчас они где? Чонгук боится, что это конец. Иногда всё завершается плохо, грустно, может, невыносимо, это нормально. А будет ли для них всё так же нормально, если Чонгук влюблён в Кима до безумия, до разрыва сердца, но просто не знает, как это же сердце ему отдать? А ему оно нужно? Кому-нибудь вообще нужно это сердце? — Тэ. — Что, хён. — С нажимом произносит Ким, грузно выдыхая, мол, закончим на этом сеанс непрошенной и недопущенной психотерапии, ты достал уже. — Что-то с экзаменом? — Я сказал, что всё в порядке. Что непонятного? — грубит, но ему заранее всё простительно. — Я же вижу, что что-то не так, сахарок. Переживаю. Я здесь для тебя, — если тебе это нужно. Даже если не нужно, я всё равно предложу, хотя обещал не лезть. Я придурок, Тэхён, я люблю тебя, Тэхён. Ким смотрит пронзительно. С каким-то еле проявленным отвращением. Может такое быть? Чон поджимает губы, отходит на пару шагов назад. Прости. Вот и будь здесь. В сраном зале сраным тренером, которому сраный я плачу сраные деньги за сраные занятия в сраных перчатках. Понятно тебе? Будь здесь и нигде больше. — Хён, ты когда-нибудь хотел убить человека? — спустя пару минут начинает с издевательской улыбкой на губах. — Что? Такие разговоры тебе не нравятся? — вылавливает секундное замешательство на чужом лице. Да, Тэхён, уже некоторое время хочу, до сих пор хочу. Одного? Скажи мне. — Сахарок… — Знаешь, как говорят… Я не уверен, что так говорят, на самом деле, мне плевать, в общем, чтобы побороть свой страх, его надо убить. Образно выражаясь, конечно. Но что делать, если я боюсь конкретного человека? А, хён? — он отворачивается, отвлекается на бутылку воды и хлопковое полотенце, снимает перчатки, как будто это разговор о погоде и его мало волнует чужой ответ. — Я думаю, имеется в виду побороть страх перед человеком, типа, не бояться смотреть ему в глаза, проходить рядом и так далее, тут, наверное, больше о борьбе с собой, — Чонгук шагает за ним по упругому мату, но держит приличную дистанцию. — А это вообще нормально, что люди боятся друг друга? — Да. Они делают друг другу больно. А ты скорее боишься или делаешь больно? Или ты про меня? — Ты же говоришь про… ну? Того, кто… — аккуратно пробует. — Да. Чонгук-хён. Я говорю про него. Скорее про нас. — Ты видел его? — Да, — он сильно красный, тяжело дышит и нервно двигается, даже сидя на мате, костлявая спина слабо оттягивает канат. Чонгук сомневается, что так подействовала пятнадцатиминутная разминка; боится, что это предвестники истерики. — Он что-то хотел тебе сделать? Тэ, скажи мне, — взволнованно шепчет. Присаживается на корточки перед Кимом и спускается взглядом ровно от макушки вниз по пробору, ко лбу под шторкой кудрей цвета облака. — Какая разница, хён? Он давно уже всё сделал. — Сахарок… А что сделать мне? Просто скажи, Тэ, я же… что угодно. — Давай найдём его, хочешь? Тэхён, хочешь? Давай? — с каким-то зверским воодушевлением негромко произносит Чон. — Зачем? — Ким поднимает испуганные глаза. — Сами что-нибудь с ним сделаем, хочешь? — Сделаем что? — снова его взгляд в пол. Развесим его кишки по деревьям, как рождественскую гирлянду. Размозжим его башку об асфальт, земля впитает чёрную слизь плоского мозга и навсегда будет проклята. Переломаем пальцы его ног и рук, поменяем их местами. Вдавим его гнилые зубы в мягкое мясо дёсен. Выкачаем тину его крови и напоим его ею же, напоим его ртутью. Просто пристрелим его, как суку. В районе пятнадцати пуль в область сердца. Хочешь сорвать его кожу? Я буду держать его, а ты будешь сцарапывать слой за слоем ногтями в кровавую стружку, и мы вместе будем безумны. Вариантов предостаточно, сахарок. Будем безумны, но уже над нашей болью. Копаться в тухлом фарше её негласной социальной нормы, «потребности», звериной природы. — Ты заявил в полицию? — Никто не будет там разбираться, хён… там… тупая история вышла, понимаешь, я не… Чонгук-хён… Он поднимает глаза, полные слёз. Это обрыв линии жизни. Продолжительный писк кардиомонитора. Пальцы-ножи, и Чон бы сёк ими чужие глотки за каждый его жалобный вздох, ногти впиваются в кожу ладоней. Вдох-выдох. За этот взгляд Чон развязал бы войну. — Сахарочек… — Он был пьяный, и я тоже, все вокруг были пьяные, и он просто… Я не знаю, хён, я не делал ничего, никаких… Как это назвать, ты знаешь? Ну типа, когда ты пытаешься кого-то привлечь, понимаешь? — дожидается слабого кивка, кивает синхронно, отчего по щеке скатывается слеза. — Так вышло, что мы легли спать вместе, просто сон, хён, мне было плохо, голова кружилась… — дышит через рот. Чонгук тоже. — И в какой-то момент он просто… придвинулся ближе, потом ещё… Цепляется взглядом за какую-то точку, скорее всего, это маленькая дырка на мате, которую Чон старательно пытался замаскировать, закрасив выглядывающий поролон красным маркером. — Залез под футболку руками. Попросил повернуть голову, поцеловал меня. Правда, у меня на губе три недели потом синяк был, — смеётся, но это очевидно нервное, — знаешь, как будто это всё было романтично, с поцелуями — значит добровольно. Но я не люблю целоваться после алкоголя, ты понимаешь меня, хён? Тряска, тремор рук, покраснения кожи, как въевшиеся пятна краски. Их уже не вывести. — И там… и он потом… стал делать такие движения… Я не могу сказать, хён, прости… Я не знаю подходящего приличного слова. Таких нет, сахарочек. — Как будто собака игрушку или ногу… понимаешь?.. — снова смешок, снова смешок, сновасновасноваснова, а потом всхлип, лицо, спрятавшееся в ладонях. И голос оттуда чужой, он ничей вообще, откуда-то извне, и они никогда не были единым целым. — Я пытался отодвинуть его, я клянусь тебе, хён, я пытался, но у меня не хватало сил, он придушивал иногда и руки хватал, держал, то есть… Хён, и я всё ещё был пьяный, и это такой момент: ты просто бессильно лежишь и ждёшь, когда всё закончится. А утром ты весь изгаженный во всех смыслах, и некому рассказать, потому что у них там компания, все друг за друга горой, мне не поверили бы, хён, просто не поверили бы — он же такой крутой, давно выпустился, а я малолетка, и чего я вообще ждал, если шёл на вечеринку с алкоголем. Чон деревенеет. И это всего лишь тело, молящее об отсрочке. Минутный паралич, попытка защитить раскуроченное сознание от необдуманных поступков, но ему не нужен этот сраный стоп-кран. Чонгук бы убил этого чёрта, он убьёт его позже, и это вполне всё осмысленно, он давно уже к этому шёл. Даже если благородство вознаграждается казнью. — Хён, я не знаю, что со мной не так… Как это изменить, ты можешь мне сказать? Хён, он как будто всё ещё здесь, — Ким вытягивает худые руки, Чонгук быстро оглядывает их, задыхаясь от боли. — И здесь, — ладонь ползёт по плоской груди, собирая влажную футболку в гармошку, — прямо под кожей. Я не знаю, как его вытравить. И вот — пшик, ярость меняет свою траекторию. Он чувствует, как из-за неё горит всё тело, кровь стучит в ушах. Да-да, Тэхён-и, да-да, малыш, скорее лечи себя, чтобы я наконец мог тебя потрогать-погладить. Бешеная дрожь. Опять я, я, я, яяяяяяяя, сколько ещё твоего эгоизма вместит эта проклятая история, Чонгук? Бескорыстный рыцарь, спроси его, спроси Тэхёна хоть раз, нужны ли ему твоё обосранное великодушие и твой нелепый альтруизм. Едва ли. Тренер. Хён. Друг. Может, без последнего. Не больше. Может, и вовсе меньше. Если все твои потуги его починить не завязаны на том, что чьи-то чужие руки его поломали, а твоим теперь нет к нему доступа, то на чём? Спроси себя, херов спаситель, какова цель всех этих подвигов. Любовь? Святая простота. Чон смотрит на него, прямо в лицо, прямо в заплаканные глаза цвета сильно печёных яблок в шубе кленового сиропа. Сахарок. И в полной мере осознает, что никогда просто так по своей собачьей воле не сможет его оставить. Пусть он попросит. То есть не пусть, но если. Только если. Какой бы ни была причина всей этой каши между ними, Чонгук всегда просто хотел быть рядом, разве этого недостаточно? Хрен бы с ними, с этими прикосновениями, хрен бы с этой откровенной любовью — быть рядом. Быть рядом с ним, трогать воздух его движений. А если попросит, если прикажет, Чонгук сгинет, как пыль. Разве у них всё так плохо? Любовь. Самопожертвование. Нелогичность. Нелепость. Самосожжение. Подчинение. Любовь. Это не плохо. Это удел Homo Amans. — Он просто ублюдок, Тэхён. И все его сородичи — тоже, конченые ублюдки, — ядовито выплёвывает Чонгук шёпотом, а подноготная слов уже давно искромсала гортань. — Ты не виноват, малыш, ни при каких обстоятельствах, — пытается дышать ровнее, чтобы Тэхён рефлекторно подстроился и не занервничал сильнее. — Смотри на меня, Тэ. Смотришь? — дожидается слабого кивка, кивает синхронно, отчего по щеке скатывается слеза. — У тебя есть я. Железно, сахарок. Я полностью на твоей стороне. — Хён, ты же?.. Хён, ты же не думаешь, что я это выдумал? Мне не нужно внимание… — Тэхён всё равно дышит часто-часто, и грудь под футболкой сильно вдавливается, как будто он выталкивает из лёгких всё до последнего, как будто воздух отравлен этими воспоминаниями и формирует из них такие же отравленные слова. — Тэ, нет, нет-нет-нет, ни в коем случае, сахарочек. Давай выйдем на улицу, хочешь? Хочешь на свежий воздух? — он суетится вокруг, как муха, но не может, не позволяет себе нарушить запрет. Чонгуку нельзя быть ближе, чем он сейчас есть. И вокруг почти никого нет. Без двенадцати двенадцать. Ночь начинает день. В углу зала только парочка совсем отчаявшихся стероидных бодиблендеров, похожих на сжатый в руке сетчатый шар антистресса. Намджун так назвал их однажды и даже приписал к ним Чона, когда… Неважно. Не в тему. Администратор дремлет за стойкой. Они ничего не слышат. Кто вообще в этом мире слышит Тэхёна? — Чонгук-хён! Тебе же надо домой! Прости, я так задержал тебя! — Ким вскакивает со своего места, шмыгая носом, вытирая его тыльными сторонами ладоней, икая, всхлипывая, пальцами пытаясь сдержать выступающие слёзы. — Прости, хён! Мне очень стыдно. — Тэ, всё хорошо, я останусь с тобой, — Чонгук тоже быстро поднимается. Но собрать себя воедино всё равно не выходит. Следит за каждым чужим движением. Так тяжело. — Нет, хён! Не нужно, правда! Я в порядке, я в полном порядке, клянусь, — Ким задыхается из-за очередного всхлипа. Всё комкается под кожей от этих звуков. Мне так жаль, малыш. Как же мне жаль, сахарочек. — Куда ты пойдёшь, Тэ? В таком состоянии я тебя не отпущу. — Не нужно, хён, — не нужно отпускать? — у тебя свои заботы. — Да, ты — моя забота. — Нет, это не так, — они направляются к выходу. Тэхён суетливо поправляет сползающий с плеча ремень сумки. — Прости, Чонгук-хён, за это всё тут, что я устроил. Ещё на ночь глядя тебе не хватало концертов, — грубо вытирает лицо ладонями. Рассеянный свет. Белыми плитками шоколада по белому потолку, ещё белее. Всё равно не ярче вспышек любимых кудрей. Чон почему-то вспоминает старую желтоватую лампу в лифте его дома. Серый металл и ровные ромбы света в нём какого-то грязно-пастельного цвета. В одном таком уже пару месяцев валяется труп здоровенной осы. Как ты туда забралась, глупая? Почему не улетела? — Тэ, да остановись! — Чонгук повышает голос. — Стой. Стой, я сказал! Посмотри на меня, — обгоняет его, машинально потянувшись ладонями к плечам. Руки в бинтах. Замирают на полпути. Все. — Поговори со мной, — мольба. — Поговори со мной, — ещё одна, — я ведь здесь для тебя. — Зачем «для меня»? — видно, что он еле держится; сам еле держится, и кому-то другому держать себя не разрешает. Осы умирают в системах освещения людских домов. — Тэ… — Не надо ничего «для меня», хён! Мне ничего не нужно! — Я тоже? — Зачем ты это делаешь, Чонгук? Зачем! — срывается, прикрыв со шлепком руками лицо, завыв в них раненным зверем. — Я просто хочу, чтобы с тобой всё было в порядке, — куда тише произносит Чон, почти шёпотом, но сигналы Тэхёна глухи к радиостанции его спокойствия, даже если мнимого. Оборваны провода датчиков. Нет контакта. — Нет! — громко. — Нет! Ты просто хочешь меня! Что? Полапать? Трахнуть? Это. Больно. — Тэ, прекрати. Не говори так. У тренера рвётся сердце от вида чужих мучений, не беда! Полно бинтов. Они закутаются в них вдвоём, как мумии, улягутся в один саркофаг друг другу навстречу. Их больше никто никогда не найдёт, их вдвоём никто никогда не найдёт, а тела всё равно однажды распадутся в пыль. Зола их костей смешается в неотделимую серебристую. И это то лишь единство, только та близость с Тэхёном, о которой Чонгук всегда мечтал. — Да ты не стесняйся, хён! Вот, давай здесь, давай! Между ними кривой мост рук, трясущихся. Пролёты ладоней, предплечий и плеч. Вниз. Нет опоры. Тэхёнов взгляд мечется по чужому лицу, от этого физически больно, как от искр лезвия. Чонгук изуродован. — Давай, можем прямо сейчас закрыться в туалете! Можем не закрываться! Как тебе больше нра… — это не крик — быстрый шелест слов, как будто травы, Белладонны — но он громче лая стравленных собак. — Тэхён… — Чон его больше не слышит, тело защищается. Перед ним всё ещё руки, любимые. Так долго уже желанные, кожа, их светлая кожа в мурашках, на запястьях следы от манжеток перчаток, передавили. Куча царапин и ссадин, как бы не членовредительство. Тэхён предлагает их взять, эти руки взять в свои, потрогать-погладить, и кожу, их светлую кожу в мурашках, может быть, поцеловать следы от манжеток перчаток, которые передавили, и царапины, и ссадины. Отучить от членовредительства (не доказано!); Тэхён предлагает их взять. Но Чон скорее вырвет свои, нежели прикоснётся к нему. Его божество утонуло в аду умышленной всяческой боли, до сих пор тонет. А спасение утопающих? — Ничего страшного, хён! Если бояться — нормально, тогда и делать больно — тоже. Вперёд. Давай быстрее. Негласная социальная норма, человеческая природа. Sapiens, tener, amans. — Что, не хочешь? — плачет. Перемолот в турбине отчаяния и тоски. Они оба. Пе-ре-мо-ло-ты. — Нет. — Тогда мне больше незачем здесь быть. Тишина. Или Чон просто в конец глохнет от яда тэхёновых слов. Быстрая лестница, переломанные ноги, потому что гусеница эскалатора уже мирно спит (ей плевать на их дрязги). Нет воздуха, в голове взорвался газовый баллон, бам. Две прерванные обескровленные вечности. Улица в горох фонарей. — Тэхён, пожалуйста! — Чонгук выбегает за ним. — Оставь меня! Оставь меня в покое! — Ким даже не оборачивается. — Пожалуйста, позволь мне тебя довезти! Или такси вызвать! — не сдаётся. Не сможет сдаться, когда он мог? — Нет! — Тэхён замирает, как будто впереди кто-то вырыл глубокий ров и ему больше некуда бежать. — Нет, Чонгук, не подходи ко мне! — теперь он вынужден повернуться. Не сядет с ним в одну машину. Не допустит, чтобы Чонгук узнал, где он живёт. Вроде нормально, всё это нормально для друзей, но не слишком друзей, может, побольше знакомых, но не так, чтобы раскрывать своё убежище, они слабо тянут на однородную массу. Это не саркофаг в перине бинтов. — Хотя бы напиши, когда доберёшься! Пожалуйста! — Чон же с ума сойдёт от волнения. Он уже. Делает шаг навстречу, маленький. Это даже не шаг — покачивание, как на борту корабля. Они не становятся ближе — отдаляются ещё на пару тысяч световых лет. Тэхён вздрагивает. Порыв. Но ветра давно нет, их парусник тонет в открытом море. А через секунду он уже в стойке, асфальт хрустит под подошвой кроссовок. Ким сжимает ладони в кулаки. Он готов драться. И какова цена у правды в этот раз? Это тэхёново дело, Чонгук ему больше никто. Не больше, потому что больше быть и не может. Не может. Он не имел права вторгаться, но всё равно ведь полез, кретин несчастный. И Тэхён ему вдарит заслуженно, он же за тем и пришёл — научиться давать отпор, как раз грубо и бешено, демонстративно, чтобы другим неповадно было. — Да, — Чонгук глотает комья гвоздей и снова лишь шепчет, — умница. Ноги шире. Дыши ровно. Белый флаг. Он поднимает руки — он безоружен. Но Тэхён никогда не боялся пистолетов и ружей. Из них стреляют человеческие руки. Колесо белой луны — их бедный, замученный рефери. Нокаут без боя. Хуже, когда Ким шагает назад. Сбегает. Это нормально, всё это нормально для травмированных людей — сбегать, когда становится слишком больно. Или слишком хорошо, но после такого обязательно будет больно. Так было у них. Период относительного штиля сменила буря. Это по-человечески. Homo. Sapiens. Удел живых существ. Кажется, последняя встреча взглядами — выдёргивают друг друга из тьмы отстроенной человеком цивилизации. Ким не поворачивается спиной до последнего фонаря на улице, до поворота, будто боится, что за ним погонятся. Не будто. И до того очевидно. Чонгук смотрит, как он отдаляется. Тэхён смотрит, как Чон не двигается с места. Homo tener. Глаза щиплет. Картинка, наверное, даже съёмка в слоу мо, зрачок медленно тянется, как на поводке, а когда в кожуре век глазному яблоку больше не развернуться, он двигает шею. Звук: слёзы и шёпот, рваное дыхание, всхлипы, ругань и крик, частота голоса ниже двадцати герц, и он не улавливает — переспрашивает (Я тоже тебе не нужен?), это не плохо? Аромат: пот, резиновая подошва новых кроссовок, мятная жвачка, сандал, капля сандала на соседнюю подушку, и как будто он снова рядом, но так никогда не бывало; не извращения — иллюзия высшей духовной близости. Тесный саркофаг, зефир их белоснежных бинтов по стенкам, тяжёлое дыхание рот в рот, когда закончится кислород, и они поделят углекислый газ. Их вечность просрочена. И дальше только совершенные в своей блёвани будни. Бу. Вот он есть, но как будто не существует вовсе. Намджун говорит (не говорит, а пишет), что пора вернуться, а лучше помыться и не кошмарить соседского кота на балконе, куда Чон выходит покурить. Тьфу, спортсмен. Клоун. Вспоминает юношеские грехи. Взял больничный и дал слабину. Тупит в комп по полдня, потом в телефон, потому что там больше всего вещей, связанных с Тэхёном. Переписки, фото в переписках — не лица, а рук или ног. Опережая вопросы, Чонгук не фетишист! Это называется тоска! Ким просил помочь с покупкой спортивной бутылки и фотографировал пластик в ладони, в мае у него был заусенец на среднем пальце правой руки; ещё они по переписке выбирали ему кроссовки, там даже есть видео, где он показывает очень мягкую стельку, как глубоко подушечка пальца проминает её, и в уголке экрана видно носок ступни. «Тэ, ты добрался?» «Скажи?» «Пожалуйста» Он ответил на это каким-то дурацким анимированным стикером зелёной лягушки в накладных наушниках. И то только на следующий день. А за ту ночь Чон в самом деле чуть не словил инфаркт. Наверное, стикер был в избранном или в часто использованных. А кому он его отправлял? У него есть близкие друзья? Кто-нибудь бы, хоть кто, к кому можно было бы обратиться и узнать, Тэхён вообще живой или где. К нему Чон элементарно не знает дороги. Не нашёл ходов. Мог ли вообще? Тэхён ничего о себе не рассказывал толком. Только про свои стрессовые экзамены, их результаты, спортивные бутылки, мягкие стельки в кроссовках; сказал, что учится на международных отношениях, это тяжело; ещё про банки смородинового варенья, которые передала мама, а Чонгук спросил, какого цвета у неё волосы. Светло-каштановые, но она красит их в тёмный шоколад. А у папы? «А у папы глянцевые бежевые, потому что он лысый» Он не знал, можно ли было над этим смеяться. Хорошо, что они друг друга тогда не видели. Короче говоря, ничего Чон не знает про свою огромную любовь. А ну, знает про ублюдскую ситуацию, разломавшую его восприятие человеческих отношений. И Чонгуку стоило принять во внимание все его просьбы, а не строить из себя невесть что, хреного героя, который рыл ров вокруг своей башни, надеясь её защитить, а в итоге выкопал могилу их несостоявшемуся союзу: свиданиям, ресторанам, кино и последнему ряду, объятиям, поцелуям, ну там и дальше, ну что там дальше? Свадьбе и детям. Но разве так всё плохо? Разве он что-то сделал не так? У них просто зашёл разговор, так случилось, Чонгук не давил, а только интересовался, вдруг там правда было что-то житейское, из-за чего у студентов мода воспринимать мир враждебно. Он бы ему помог, Чон мало что смыслит в международных отношениях, он мало что смыслит в обычных, в человеческих или хотя бы вот с котом, но попытка и процесс важнее результата, потому что результат есть конец. Не захотел отпускать его в разбитом состоянии, на его месте так поступил бы каждый. Каждый. Состояние, в котором ты не можешь нормально соображать и функционировать, и чужой человек, который зачем-то хочет тебя удержать рядом. Может, это и стало катализатором… всего дальнейшего. Стоило уточнить причину задержания. Хах, так нелепо. Разодрал очередную тэхёнову рану. Так просто. «Тэ, я тебя не отпущу, потому что боюсь, что ты натворишь дел в таком состоянии или с тобой что-то случится извне, понимаешь?», понимаешь, Чонгук? Это было просто. «Давай просто посидим тут, пока ты не придёшь в себя». В конце первой недели он с коньяком перемывает стеклянные кости бокала. В ладони удобно лежит мобильник, всё происходит вне его контроля, как-то механически, диалог с Тэхёном в iMessage, последние сообщения здесь о вентиляционной системе зала, по которой, вероятно, бегают крысы. Ким жаловался. Чонгук тоже: «Охренели без абонемента шастать тут». «Хён, ты, блин, тумба-юмба» «Я скучаю по тебеЕ» Пишет ему: «Я скучаю по тебе», ещё раз пять пишет и стирает, потому что не получается грамотно набрать слова. Придурок. За каким чёртом ты строчишь ему под градусом?! Сдалась ему твоя пьяная рожа. «Сахарок» «Рочек» «:::(» — Отпусти его уже, — Намджун глаголит полуистины, он ничего не знает, не понимает. — Если не вернётся, то твоим он и не был. Здорово. А чей он тогда? А Чонгук тогда чей, а? Господи Иисусе Христе. Вот было бы классно: сказал — и всё прошло. Тэхён, я тебя больше не люблю. Конец. И никаких тебе бабочек, никаких татуировок, совсем ничего внутри от вида его лица или рук, родинки в середине щиколотки, пустота, никакого отклика, и никаких тебе свиданий, ресторанов, кино, последних рядов, объятий, поцелуев, ну там и дальше, ну что там дальше? Свадьбы и детей. Да хрен бы со всем этим! Ничего внутри от мысли о нём. Ни одной мысли о нём. — Вселенная пошлёт тебе получше кого-нибудь. Да разве вспыхнуло б так с тем, кто похуже? Чтобы в итоге ждать другого. А чем Чонгук для Тэхёна так плох, чтобы Вселенная слала Киму кого-нибудь получше? Вот тоже тайна мадридского двора. Ещё пару недель полубреда, коматоза и самобичевания. Не заживает. Тэхён прочитал ту пьяную искренность, ничего не ответил. Чонгук решил так отслеживать блокировку собственного контакта — писать ему раз в месяц, может, пореже (трезвым). Эгоистично? Само собой. А по-другому как? А что такого? Он же пишет правду — скучает, да. А кто бы не скучал? Конечно, чувства добавляют проблем, но вслух между ними ничего подобного не звучало, поэтому Чон ещё может скинуть всё на чужую фантазию, только это вне морали и его принципов и вообще бред полный; к чему спектакль, если он в самом деле зверски влюблён, он зверски влюблён и просто хочет быть с ним рядом? Ким всё ещё подключён к его радиостанции, он всё ещё ловит сигнал. Работа. Работаработаработа, но он в ней не тонет. Отскакивает от канатов, у Намджуна тяжёлая рука. Носит тэхёновы перчатки, то есть свои собственные технически. А фактически все всё знают. У Кима скоро сгорит абонемент, он его не обновлял и не аннулировал; он вообще не был в зале ни разу за почти месяц. «Сахарок, привет. У меня в пятницу день рождения. Я буду отмечать его дома и был бы рад и тебя здесь видеть. Будут ещё мои друзья. Всё и все безалкогольные. Если хочешь, тоже кого-нибудь приведи. Я не против. Или мы могли бы с тобой встретиться где-то в другом месте, где скажешь. Просто увидеться, без всякого там, не подумай. 9:00. Я скучаю. Правда очень тебя жду :)))» Адрес. Дебильный анимированный стикер зелёной лягушки из того же набора. У неё надутые розовые щёки в стиле аниме и указательные пальцы соприкасаются подушечками. Смущение, короче. Страхолюдина. Или Тэхёну нравится такое? В целом терпимо, но анимация, наверное, была лишней. Ну хотя и так нормально. Нормально, короче! Пойдёт! Тэхён к Чонгуку на день рождения? Пожалуйста? Тридцатилетие. Намджун говорит, что они могут купить три торта по десять свечек в каждом, чтобы сильно не депрессовать. — Саван и белые тапки не забудь, — Чонгук делает глоток газировки, оставляя на алюминиевой банке пару вмятин от своих пальцев. — Я подумывал слепить из тебя мумию, — в шутку выдаёт друг, но Чон блаженно улыбается, прикрывая глаза. Ему нравится такой ход чужих мыслей. — Нет, погоди, не то, — спохватывается Ким (ну, другой Ким… не тот, который…), — я перепутал. Чучело. Я слово забыл. — Фу. — Будешь стоять в зале, как эти картонные, знаешь же? Нам же надо клиентов чем-то привлекать, — не унимается. — Юри будет тебя этой палкой пушистой похлопывать по башке, если запылишься, — вздыхает, дотягивается ногой до чужой и слегка пинает, — а потом Тэхён твой тебя свистнет ночью. Или даже днём. Не знаю, насколько он отчаянный. Не то чтобы это звучит непривлекательно. Просто Намджун бежит впереди паровоза. А если Тэхён украдёт чоново чучело, то куда поставит? В гостиной как красивую статуэтку? У входной двери как охранника? В спальне как ловца дурных снов? Позволит ли лечь на вторую половину постели, чтобы кровать его стала ему последним пристанищем? И среди ночи Тэхён неосознанно обнимет пустое мёртвое тело. Может, такой Чонгук заслужит чуть больше доверия. Среда и четверг утомляют его до смерти (хе-хе). Чон выдраивает квартиру до блеска, поливает своего единственного питомца — каланхоэ, у него градиент от зелёного к красному на листочках формы большой капли; оттирает его синий глиняный горшок. Моет окна снаружи. Перестирывает и переглаживает все тюли и шторы, чистит москитные сетки и бачок унитаза изнутри. Собирает новый стеклянный журнальный столик между двумя прямоугольными диванами, и так зал как будто меньше похож на пресловутый ринг — вдруг Тэхён решит, что Чон помешанный. А он придёт? Утром пятницы стелет на столик новую белую (на кой чёрт взял белую) скатерть, заказывает еду (роллы и пиццу, вок с креветками (для Тэхёна, Чонгук всё ещё давным-давно разузнал)) на девять часов вечера и садится ждать. Намджун принесёт газировку и сок. Остальные подтянутся ещё с какой-то химозной дрянью вроде чипсов и сухариков. Его поздравляют с самого утра: звонки и эсэмэски, сообщения от знакомых в мессенджерах, но снова ничего от Тэхёна. Тэхён и не знакомый ему. Чонгук смотрит со своего конца — он его воздух. Не важно, что произошло, это не меняется. Вряд ли сможет когда-то. В 8:58 он распаковывает заказанную еду, принимая первых гостей. Намджун пришёл ещё в обед. Просто так. — Прости, с твоим лицом нигде не было, — вперёд Джина в квартиру залетают золотистые гелиевые шары с его фотографиями. — Суммарно нам сейчас сто девяносто три года, а знаете, чего ещё в мире сто девяносто три? Стран ООН, — Хосок по-всякому разливает газировку. — К слову, почти сто девяносто три доллара стоила эта хреновина. Лови, малёк, — Юнги кидает Чону большой свёрток. Байкерская куртка. Кожаная чёрная косуха. На ней куча металла: замки, крючки, серебристая цепь. Куртка тяжёлая и гремит, не брендовая, но подарок от хёна, да и просто крутая… Чонгук примеряет. — Юнги, да она же… Ёлки-палки… — он заворожённо разглядывает металлические цацки на гладкой чёрной коже. — Ну хорош, — Намджун аплодирует. — Теперь тебе точно продадут кока-колу без паспорта. 9:22 — Это типа чека. Помнишь, я тебе говорил про одного моего знакомого, он держит сеть магазинов, вот. Придёшь туда, это адрес, — Хосок тычет пальцем в одну из строк на визитке, — покажешь ему её, — отдаёт младшему ещё одну бумажку, — и выберешь себе два понравившихся шлема. Я оплачу. — Не боишься, что я разорю тебя? — Вы с Намджуном и так меня разоряете с такими ценами за зал. Ещё возьми наколенники и налокотники, два дополнительных колеса на задницу — начинать надо с малого. — Хорошо, — Чон со смешками и предслёзными шмыгами тянется обниматься. — Спасибо, Хо… 10:30 Не ставил вок с креветками в холодильник. Отложил ему двенадцать роллов всех видов. Четыре куска пиццы. Три баночки газировки. Бутылку сока. Вряд ли Тэхён всё это съест за раз. Вряд ли он вообще притронется к еде в чужом доме. Он придёт в чужой дом? Вряд ли? 11:02 Чимин выносит торт. Двухэтажный банановый прямоугольник, на верхушке тридцать свечек выставлены в какую-то спираль, а Чон опять вспоминает белое кружево тэхёновых кудрей. Он помешанный идиот и даже с близкими друзьями в свой сраный день рождения не может полностью расслабиться и отдохнуть. Не то чтобы ему не стыдно, до него просто не сразу доходит эта истина: он всех променял. Даже если Тэхён не здесь, он всё равно здесь и всех затмевает. Сердцевиной торта оказываются деньги, обмотанные в целлофановый пакет-майку «Спасибо». За что спасибо? — Мы с… — начинает Пак, держа перед Чонгуком огромную тарелку, и оглядывается на двух Кимов, — остальными не такие оригинальные. Это наш вклад в твою долгожданную покупку. Намджун нам рассказал, какой ты хочешь и сколько уже накопил, поэтому, вот, мы добавляем. — Боже, вы на еду-то себе оставили денег? — несерьёзно ругается Чон, прижимая к глазам холмики Венеры обеих ладоней. — С ума посходили! — Сначала я тебе хотел благородно подарить ещё один бесплатный год дружбы со мной, — вставляет Джин, и вся комната заливается смехом. — Кстати, технически это будет наш общий байк, получается, — Намджун чешет подбородок. — С миру по нитке. — Можешь забрать мою машину, — кидает Чонгук, задувая свечи. — Серьёзно? — Нет, — на пару мгновений гостиная слепнет. Чон желает дефициту сахара никогда не случиться. В 11:34 Чимин спрашивает, ждёт ли именинник ещё кого-то, потому что, ему показалось, будто он слышал, как звонил домофон. Чонгук подскакивает к двери. Быть не может… Ладони мгновенно становятся мокрыми. Тэхён. Сахарок. Сахарочек. Его светлое лицо и куща светлых кудрей в окошке камеры. Отжимает кнопку открытия двери до последнего и ещё много раз кликает; две минуты лифту поднять его на четырнадцатый этаж. За это время Чон успевает сбегать в гостиную и предупредить о ещё одном госте. Особенном. Просит к нему совсем не прикасаться, вообще. И избегать личных вопросов, и поделиться с ним пиццей, и раздать карты на него тоже, и не кричать, и не рыгать, и никаких пошлостей, и… Ну, это если он зайдёт в квартиру. Тэхён вообще умеет играть в карты? — Ты дитя Христа, что ли, позвал? — Хосок, мы все его дети. Кстати… — Юнги вовремя не нарочно его забалтывает. Намджун незаметно кивает. Чонгук быстро причёсывается, а потом опять всё лохматит. Зачем? Нервничает. Он открывает входную на пятнадцать секунд раньше, чем лифт выплёвывает Кима. — Тэ? Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэ пришёл. Сахарок. Сахарочек. Пришёл ко мне. — Привет, хён, — тот тяжело выдыхает, будто поднимался по лестнице. — С днём рождения! — протягивает ему среднего размера коробку, крафт-бумага звучит громче двух голосов на лестничной клетке. — Спасибо. О, это… Не нужно было, Тэ. — Открой, пожалуйста, — всучивает подарок почти силой, потому что Чонгук неочевидно (только для него самого, наверное) тянет время. — Зайдём в квартиру? Тут как-то… — Нет-нет, хён, открой коробку, и я пойду. — Куда? — Домой. — Тебя кто-нибудь ждёт? — а я весь день тебя ждал. Месяц. Семь. — Вопрос, доводящий до слёз, хён, — Ким улыбается. — От моего дня рождения осталось всего двадцать минут, — говорит Чон. — Я давлю на жалость, ты правильно думаешь. — Хён, я как чёрт с барахолки, посмотри на меня, какой мне праздник. По дресс-коду не подхожу, — он кивает на кожанку, которую Чонгук зачем-то тоже опять напялил. — Да это… блин, да это подарок! У нас вечеринка в стиле кэжуал. У меня. У меня вечеринка. Я хозяин и я разрешаю. Можем завернуться в одеяла. Я всем раздам одеяла, будем в них сидеть. Хочешь? Останься. — Чонгук… — У меня есть одеяло из флагов. Международные отношения, все дела. Останься. Необходимость. Потребность в нём. Свербит прямо в глотке, вот-вот что-то треклятое гаркнет вместо пресловутых «пожалуйста» и «спасибо». За что спасибо? За что? На этом и разошлись бы, как столкнувшиеся астероиды, снова отлетели бы друг от друга на тысячи световых лет, зависит от силы удара. Разрушили друг друга и расстались. Это по-человечески. Homo Sapiens. И невозможность. Неспособность желанно уйти от него. Не бывает таких желаний, Чонгук загадал совсем другое. Три электрических импульса толкают обратно, или из-за них столбенеют ноги — пусть Тэхён сам решит, куда им идти. Или ждать, пока он прогонит? Он всё изменил. Превратил последние двадцать минут этого дня в фейерверк из сердца. Его ошмётки забрызгали стены подъезда — и дня, и сердца. Чонгук лежит у тэхёновых ног с дырой в груди. Всё так и есть. Так и есть. Есть его глаза цвета янтарного стекла парфюмерного флакончика. И от него веет апельсином, совсем как тогда, в первую встречу, когда он попросил не трогать его и научить драться. Лупасить по полной, как-то так. Чонгук просит просто остаться. В чужой квартире с чужими людьми. Почти прыжок веры. Слышно, как колотится его напуганная серёдка. Сколько стоит минутная смелость? — Я тебя не дам в обиду. Никто к тебе не притронется. Очевидно, слишком дорого. — Чонгук, я же не сахарный, — и как он стал обращаться к старшему? По-зверски, совершенно по-зверски. Дурной кусок мяса, да успокойся уже. Прыгает по лестнице грудной клетки, как сверчок. Они теперь ближе на три буквы. — Ещё какой сахарный. — Можно, наверное, ненадолго зайти. Только ради тебя, — он еле заметно кивает, сотрясая лавины кудрей. В холодном свете подъезда они отливают белым золотом. — А я думал, ради одеяла из флагов, — старший пропускает их в квартиру: Тэхёна, его плюшевые кудри, их белое золото, холодный свет, пока в радиобуре восторга рвутся внутренности. В итоге он в самом деле закутывается в одеяло. Чонгук надеется, что это потому, что ткань пахнет им, ну или хотя бы его домом. По факту от неё несёт резиной и синтетикой, но если чуть-чуть пофантазировать-поромантизировать, то даже неплохо получается. Тэхён сильно привлекает внимание. Оно и понятно, новый человек в компании. Чимин спрашивает, знал ли он, что кабачок и помидоры (Пак их выковыривает из пиццы) являются фруктами. У них завязывается спор, потому что Ким помидоры относит к ягодам. — Это тот, про которого вот тут? — Юнги тычет пальцем в чонгуково правое плечо. — Больше, наверное, тут, — Хосок перемещает чужой палец к области сердца. Да оно осталось на лестничной клетке. Тэхён через него перешагнул только. Или нет? Они встречаются взглядами. Его цвета деревяшек сандала и чонгуков, ну у него обычный карий. Но в нём всё, так много всего. Ничего, пустота, место, как будто замочные скважины, через которые видно, что в Чонгуке можно спрятаться, Намджун уже выдавал глупую шутку про скафандр, не в тему. Разве нет? Чонгук четыре раза из восьми остаётся в дураках, проигрывая в карты. Раз один на один с Тэхёном уступчиво набирает веер карт, даже если ему есть, чем крыть. Намджун смотрит на это кощунственное приручение азартного льва и смеётся в кулак. Чон незаметно подкладывает в коробку с пиццей куски, заныканные в своё время для Тэхёна; ему будет проще их съесть, если он увидит, что за ними потянутся другие люди. Потом он предлагает ему разогреть вок, но Ким ожидаемо отказывается, оправдываясь тем, что уже наелся пиццей. «Ненадолго» затягивается до половины пятого утра, хотя в тринадцать минут третьего Джин в первый раз говорит, что пора уже расходиться. Потом он идёт петь в караоке. Юнги и Чимин застревают на кухне, Хосок и Намджун подписывают фломастером названия стран на одеяле из флагов. — Итак, — Чонгук достаёт с нижней полки столика подарок Кима. Они сидят на одном диване, между ними неприличное расстояние. Тэхён заламывает пальцы, как если бы сильно волновался. — Чего ты не рассказал про байк, хён? Я бы что получше выбрал. Фиолетовые боксёрские перчатки в пружинках бумаги тишью. Чонгук мнёт и гладит внешнюю часть, щупает внутреннюю, сразу мерит правую. Хруст липучки привлекает внимание Намджуна. Сильно пахнут… просто обновкой, чуть-чуть резиной, но если снова дать волю фантазии, то, может быть, квартирой Тэхёна хотя бы на пару вдохов? Сколько дней они пролежали у него? Два? Три? Наверное, вобрали немного пыли, теперь они здесь, частичками его обиталища. Так путешествуют дома́. Тэхён надевал эти перчатки? Он же должен был как-то подобрать размер, у них примерно одинаковые ладони. — А что может быть лучше этого? Чон собирается спать в них. — Банальщина какая-то, хён. Мне не нравится то, что я подарил. — Не нравится? Я плохо в них выгляжу? — Чонгук поднимает руку на уровень глаз, несерьёзно обиженно хмурясь. — Хён, ты всегда х… — запинается почему-то. — Я имею в виду, у тебя много таких. — У меня не было ничего подобного никогда. — Хён. — И бинты! — Чон смотрит на дно коробки. — Ты моё золото, обо всём позаботился. Слышит чужой сильный вдох, но не подаёт виду. Давно понял, что Тэхёна волнуют все прозвища, которые он ему даёт. Он бы сказал, если бы ему не нравилось? — Тебе правда нравится? — Тэхён, — серьёзно, почти строго, — почему не должно? Я, по-твоему, фифа с Мёндона? Я их люблю. Я их больше не сниму, сахарок. Не заигрывает, куда там! Заигрываются. Чонгук хочет легонько стукнуть чужое плечо, а Тэхён ловит его перчатку голой ладонью. Может быть, рефлекторно. Может, это нормально для друзей. Может такое быть? Не то чтобы насильно удерживает, Чон сам замирает, просто считает секунды дорамного момента. Просто они… просто они запнулись, запнулись в этом быстром темпе! Передышка. У Тэхёна на лице веснушки, как на кожурке перезрелого банана. Сидят вот так, непрямо сцепившись руками, сцепившись взглядами. Всё так ясно. Предельно. Сильно. Сильнеесильнеесильнее. — Я всё равно хотел бы тоже вложиться в мотоцикл. Ну, понимаешь? — Зачем? — Все твои друзья вложились, — наши друзья, — а я что? Я тебе не друг, что ли? Тэхён, ты… Расцепляются. Когда-нибудь всё равно бы пришлось. Чонгук надевает вторую перчатку, сталкивает свои кулаки, несильно ударяет в сидение дивана. Ким хихикает. Его губы в изгибе улыбки. Прости, я хочу поцеловать тебя. Прости, очень хочу. Всегда хотел. Я плохой друг. Я лицемер и врун, прости, Тэ. Прости. Но это просто привычка. У него никогда не было ни с кем такой духовной связи, зато всегда был физический контакт. Просто привычка, от неё можно отказаться, не сразу, но можно. Привыкнуть к другому. По-другому. Перестроить себя, переделать, перекроить. Чонгук будет пытаться, он всё сделает ради него. В половину шестого в квартире остаются два уставших существа (одно дремлет под одеялом из флагов, исписанным маркером). И пицца, роллы, вок с креветками, газировка, сок, помидоры и половина арбуза в холодильнике. Куда их всех девать? — Хён, — Ким выходит на кухню. Чонгук моет посуду, её немного. — Подожди, пожалуйста, я почти всё, — он слегка поворачивает голову, они не встречаются взглядами. — Не уходи без меня. Я подожду такси с тобой. — Хён, я хотел… — голос взволнованный, из самого нутра. Они всегда были единым целым. — В чём дело? — Не поворачивайся, пожалуйста. Прости. — Сахарок? — не двигается, замирая с полотенцем в руках. Волнительно. — Прости, хён. Могу я тебя обнять? Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. — Тебе хочется? — Очень. Пожалуйста. — Обними. Их корабль несёт по волнам, шатает и дёргает, Тэхён спотыкается на палубе, врезаясь в чонгукову сильную спину. Вот так. Посейдон унимает шторм. Чон не дышит, совсем не двигается, но у него бешено колотится сердце, почуяв своего истинного хозяина так близко. Они запредельно. По талии проскальзывают его ладони, несмело, чуть-чуть разводя каменные предплечья Чонгука. Тэхён укладывает руки на его животе, как школьник на парте. Тихий тёплый выдох в голую шею, он скользит по сухой коже, как песок, рассыпает мурашки. Киму прекрасно их видно. Как такое вообще может быть? Его грудь, рёбра его груди цепляются за крюки чонгуковых позвонков, как бедная рыбка за рыболовный. Они всегда были единым целым. Срастаются в сталагмит. Монолит. — А мне можно сверху руки положить? — в горах говорят шёпотом. — Клади. Как такое вообще может быть? Его ладони, голые пальцы поверх тэхёновых, смещаются вниз и вот — между ними, чуть-чуть сжимают. Робко. Дыхание через рот, как будто последние глотки воздуха перед тем, как лёгкие затопит вода. Безумие. Исступление. Тэхён. Так его много вокруг: банка газировки и стакан, благословлённые его губами. Запах. Так много его запаха вокруг, всё пропиталось. Всё. В воздухе его слова, всякие разные. Смех. Его смех в воздухе чонгуковой квартиры. Его руки на чонгуковом животе, его грудь, плотно прижавшаяся к чонгуковой спине. Два тела, исходящих дрожью, глубоко потонувших друг в друге, в первом физическом импульсе. — Прости меня? — Тэхён шевелит волосы на затылке. Носом. Или это снова метель его слов. — За что? — За то, что я сказал тогда. Ты не такой, Чонгук. Не такой, как он. Я тебе верю. Лёгкий поворот головы, ещё немного, и он уткнётся кончиком носа в скулу. Не нарочно. Да как же от него пахнет, максимальная концентрация аромата в такой близи. — Всё в порядке, малыш, — он чувствует, как у Кима сжимается грудь от пустого выдоха. — Я счастлив заслужить твоё доверие. Всё хорошо. — Нет. Я сделал тебе больно. — Такое бывает. Я тоже не подарок, пристал к тебе с расспросами. — Нет! Ты хороший, хён, ты самый лучший, я никогда таких людей не встречал, — шмыгает носом. — Ты мне нравишься, Тэ. Во всех смыслах, — Чон смотрит на глянцевую дверцу кухонного шкафчика, в которой немного видно их слитые воедино тела, только по грудь, но и того достаточно. — Не хочу недомолвок. Я не обязываю тебя, прежде всего я просто твой друг, но мне важно было это сказать. Он знает, что вероятность потерять его из-за такой правды мала. Чонгук не слепой и не дурак, чтобы не заметить ответные чувства. Он и не настолько отчаянный, чтобы их надумать. Они всегда были единым целым. Момент истины. — Чонгук! Ты мне тоже! Ты мне тоже очень нравишься, Чонгук! Очень! Так нравишься! — Тэхён сильнее сжимает руки вокруг чужой талии и, может быть, не нарочно снова тычется носом в затылок. — С самого первого дня, Чонгук! — тоже лишь шепчет. Ну вот. Космос их слабой нежности, пробной. Рёв изнутри не достигает горла, и слава Вселенной. Ты тоже меня… Онемение, онемение пальцев, и он едва чувствует тёплую кожу под ними. Чуть-чуть крепче, влипая в неё, как в мёд, как в суфле. Совершенное единство. Дышат в унисон, глотая воздух с примесью взаимных чувств друг к другу. — Можно будет поухаживать за тобой? — Чон едва заметно наклоняет голову, освобождая место для другой, плюшевой, кудрявой, чтобы они в итоге прижались и щеками. Губу закатай! Тэхён не декодирует его послание. — Чонгук, я бы очень… — Ким тяжело сглатывает, — я бы очень этого хотел. Я бы так хотел… Только стоит ли всё это твоих времени и сил? Ты видел моё состояние, видел, каким я могу быть, и с… тактильным контактом, разве без него не тяжело? Мне тяжело, хён, но иногда тело как будто строит стены вокруг себя, понимаешь? И я не могу сказать, сколько ещё это будет продолжаться. — Тэ, я хочу быть с тобой, — Чонгук смелеет и теснит его ладони своими в ответ, тянет правую вверх по груди, левее, там последний сердечный бой, ринг из костей. — А поцелуи? Секс в конце концов, хён. — Это всё подождёт. Однажды случится, а может, нет, — придавливает чужую тёплую руку к рёбрам плотнее. Сильнее. Сильнеесильнеесильнее. — Ты стоишь всех моих сил и времени, ты гораздо дороже, Тэ. Я готов строить с тобой что угодно, пусть это будет не так, как у всех. Я готов жить без всего, кроме тебя. Выдох в шею. С напором. Ещё один. Ещёещёещёещёещё. Трясётся вся его бедная плоть, все его бедные косточки звякают, как хрустальные висюльки на люстре. Изо рта вырывается тоскливый всхлип, Чонгук спохватывается что-нибудь сделать, но резкие движения чреваты разрывом объятия, а словами он успокаивать вроде не умеет, поэтому просто поглаживает нежную кожу тыльной стороны доверенной ладони. — Ты моё золото, — но от этого Тэхён только взвывает в голос, а почему?.. — Сахарок… Тэхён-а… — Мм? — тот заикается на вдохах. — Мне нравятся твои волосы, — и плевать, если химия. — Я сто раз уже говорил. — И мне твои! И мне т-твои, Чонгук, очень т-тоже нравятся! — в подтверждение этого заявления он тюкается в них лбом. Чон посмеивается. — Я подумал, — снова пробует чуть-чуть отвлечь, — ты знаешь, я с недавних пор подрабатываю в зоопарке, у меня тут одно чудище совсем отбилось от рук, — водит короткими ногтями по чужим пальцам и выступающим венкам, должно быть, щекотно, — просится к тебе, а я не могу препятствовать чужому счастью. Заберёшь? — Из зоопарка? Ты о чём? — Тэхён спрашивает заинтересованно и озадаченно, за ворот толстовки нечаянно проползает его слезинка. — О нём, — Чонгук легонько похлопывает по ладони, прикрывшей сердце. — Тебе не нужно, случайно? Он молчит какое-то время, громко шмыгая носом. Щупает чонову грудь. Без пошлостей, просто это их первый прямой контакт, чистый сигнал, и они так хорошо понимают друг друга. Тела уже почти расслаблены, но это всё без страховки и сильно страшно. Шаг не туда — они разойдутся как люди разбитые, а хотелось же просто остаться вместе как sapientēs, tenerī и amantēs. — У меня точно такая же проблема, — Тэхён говорит это. — Два непослушных чудища для одного меня многовато, тебе придётся забрать моё. — Оно ко мне просится? — Давно. Уже очень давно, Чонгук. Как-то так. Он позволяет заказать для него такси. Обязательно отпишись мне, как выйдешь из машины. Во время пути тоже пиши мне. Я буду сам писать. И как зайдёшь в подъезд. Потом в квартиру. Отписывается. Пишет. Я добрался, Чонгук. Звонит, и на вопрос об ответных звонках потом, в будущем, даёт положительный ответ. «Ещё раз с днём рождения, Чонгук-и!» «Спасибо, сахарок» «Моё золото» Ходят на свидания. В рестораны и театр, в оранжерее делают тысячу селфи на фоне алых лилий. У Тэхёна красивые глаза цвета фонариков физалиса в закатном луче. Чонгук потерялся в них, совсем. Давно. Уже очень давно. В кино Ким сам сплетает их пальцы. Они сидят так весь фильм. Чонгук не запоминает его, совсем. Через месяц разрешает подвозить его до дома. Так спокойнее. После зала, прогулок, психолога. К последнему они ходят вместе. Чонгук ждёт за дверью. «Твой друг хорошо на тебя влияет». Тэхён упирался несколько недель. — Я боюсь, что он подтвердит, что это я был виноват во всём. Или что мог что-то сделать, защитить себя, но просто не стал. — Я ему, на хрен, въе… — Чон тогда поднял злой взгляд, а потом сконфуженно отвернулся. — Я его на месте порву, Тэхён. Тот рассмеялся. — Мы с тобой найдём хорошего врача, Тэ. Мы со всем справимся и всё сможем. — Правда сможем? — Верь мне. После занятий в зале Тэхён превращается в пиявку. Чонгук принимает душ первым, а потом поворачивается спиной и собирает сумку или копается в шкафчике, как будто так просто получается, не нарочно, но он давно пронюхал всю схему. Из душа Ким выходит во влажной футболке с влажными пружинками белых кудрей. Он прилипает распаренной кожей к чонгуковой остывшей, но та вспыхивает в момент, стоит им соприкоснуться. Привычное объятие со спины. В раздевалке уже никого, кроме двух влюблённых существ, крепко прижавшихся друг к другу. Совершенное единство. Можно? Ким чмокает легонько в лопатку, это он взял за привычку после того, как Чон принялся целовать ему тыльную сторону ладони на прощание. Не выпрашивал, не умолял и тем более не настаивал. Спокойно бы принял отказ (об этом тоже сказал). Можно? Можно. А как-то раз, когда у них была ночь кино и они до утра тусовались у старшего, Тэхён разрешил ему ткнуть пальцем в родинку в середине щиколотки. Он сидел на диване, обняв колени руками. — Можно? — Да можно конечно. Кнопка включения. Пум. Запуск. Чонгук показал ему те самые татуировки. Можно? Позволил обвести контур подушечкой пальца. — Да, да-да-да, Тэхён! Они про тебя! Всё вокруг про тебя, и я весь — тоже, я весь тоже про тебя, за тебя, перед тобой и для тебя. Я весь твой. Пока он гладил татуированную кожу, Чонгук рассматривал его лицо. Неземное. Люди не бывают настолько красивыми. Небольшой лоб, приподнятые пластинки светлых бровей, глаза, как огненное марево, с интересом разглядывали рисунки на чужом теле. Зевнул. Вокруг ровного носа собрались морщинки. Чуть суховатые пухлые губы сложились в «о». Сложились в улыбку, когда он заметил, что Чон потерял связь с реальностью. Его губы в изгибе улыбки. Чуть суховатые пухлые губы облизнул язык, негромко щёлкнул. Потом в полумраке комнаты Чонгука ударило током: «Хочешь быть моим парнем?», Тэхён наверняка слышал треск, с которым он вернулся на землю. — Конечно хочу! Я должен был предложить первым! — Телись дольше. Предложи мне последний кусок пиццы. Они написали заявление. То есть Тэхён писал, а Чонгук в тот момент под столом держал его за правую руку. У Хосока какие-то знакомые в органах (кто бы сомневался), пусть разбираются, на хрен. Хотя Ким не горел желанием ещё кого-то посвящать в это дело, тем более друзей Чона («Наших друзей, Тэ»), боясь доставить проблем или чего-то ещё, да и вообще. Это не то, о чём хочется болтать с приятелями. «Но об этом нельзя молчать, сахарок». Пока шли обратно, Ким снова сомневался вслух. — Почему зря? Он должен ответить за всё, что сделал, — нетерпеливо высказал в ответ Чон. — Я боюсь, что в итоге все осудят меня. — Сахарочек, — Чонгук остановился посреди дороги, прислонив его пальцы к губам; всё равно было слышно, — нормальные люди никогда тебя не осудят. А если попробуют, то они ненормальные, Тэ… — он долго что-то высматривал в его глазах цвета изюма, — притащим в зал новые груши, их много не бывает, — Тэхён на это хмыкнул. — Я серьёзно, вот так, — старший сложил чужую тёплую руку в кулак и приложил к линии своей челюсти, — вот сюда со всей дури. Тэхён резко выпрямил ладонь. Не сюда. — Чему ты меня учишь! — Учу защищать себя любыми способами. Некоторые люди не понимают слов, сахарок, поэтому для них как будто не существует правил, но это не значит, что им всё сойдёт с рук. — А если это всё и тебя заденет? Репутация и так далее. — Мне плевать на мнение чужих людей, особенно тупорылых. Подумай лучше, насколько будет сладка месть. И скольких ты сможешь защитить от него. А наши будущие дети? Если они встретят его детей, представляешь, что будет? Чему такая грязь может научить своё потомство? Люди должны знать, с кем имеют дело, он буквально опасен для об… — Что? — Ким улыбнулся, в ступоре нахмурив брови. — Прости, — это было пристыженное бегство, — я иногда несу бред, прости, — но все знают, что никакая это не оговорка по Фрейду или как ещё — давно спланированная жизнь. — Правда, Тэ, не воспринимай это как… ну? — Как бы ты назвал девочку? Чонгук наконец-то раскошеливается на байк. Они вместе идут в салон, и он периодически просит Тэхёна тоже усаживаться на понравившиеся модели, узнаёт об ощущениях, смотрит, достают ли его ноги до пола. — А мне зачем? — А ты на нём ездить не собираешься? Когда они выбирают шлемы, Чонгук спрашивает, какой у Тэхёна любимый цвет. Тёмно-зелёный. А что? А у тебя? Покупают один глянцевый тёмно-зелёный и один матовый чёрный. У Кима во время примерки мнутся кудри, ему заботливо их поправляют. Конечно. И вот ветер рвёт неприкрытую кожу. Ким сдавливает чужую талию в объятиях до боли, но Чон молчит. В левую лопатку ломится его сильно напуганное сердце, и корпуса их шлемов иногда стукаются, голова как будто в четыре раза больше. Они впервые так разгоняются, бусинки фонарей смазываются в гирлянду. Впереди только длинный и гладкий язык дороги, и они летят по нему, как дождевая капля по стеклу. Чонгук утопает в моменте: в ушах рёв мотоцикла, сзади Тэхён крепко вжимается в его тело. Правильно. И запах, его запах снова вокруг, в беспокойном ветре, как будто они едут спиной, этот ветер точно в спину, несёт аромат прямо в лёгкие. Ким мерил оба шлема, и парфюм с его шеи остался на их текстильной части горловины. Летят. Ровно и долго, словно у них есть цель, там, за периметром города, есть цель, какая-нибудь. Их кто-нибудь ждёт? А кто ещё нужен? Чонгук подтягивает чужую замёрзшую руку к своей восторженной серёдке. Стучится. Чудище. Запасной мотор для байка, так рядом с Тэхёном всегда. Перпетуум-мобиле. Останавливаются. Когда-нибудь всё равно бы пришлось. Ким вскакивает с мотоцикла, дёрганными пальцами расцепляя застёжки на горловине шлема, стягивая его тоже нервно. Он дрожит и трясётся (возможно, от холода), топчется на месте, размахивая руками. Чонгук волнуется, что напугал его, его напугала поездка, они тут совсем одни; его напугала скорость. Он тревожно следит за чужими движениями. Тэхён весь замёрз: у него замёрзли руки, пальцы совсем не сгибаются вокруг чонгуковых ладоней, ужас какой; слышно, как у него стучат зубы, он что-то сбивчиво говорит, слишком быстро. Он весь замёрз: он в лёгкой рубашке на бумажную футболку, Господи прости. — Чонгук!.. Чонгук!.. Это!.. Невозможно! Просто!.. Так близко, он совсем замёрз: холодные руки и ледяной нос, которым он нечаянно тычется в щёку, он что-то хочет сказать. Чонгук замечает красные уши, неужели шлем тоже продуло? Брызги кудрей в разные стороны, кудри цвета белого нефрита, непослушные. Всё в каких-то беспорядочных кадрах, Тэхён ровно по центру, он совсем замёрз, у него заледенели губы, еле шевелятся, он что-то говорит, они холодные и на ощупь, прилипают к чонгуковым. Прилипают к чонгуковым. Запястья сжимают чужие ладони, в сухие губы толкаются тэхёновы. Толкаются тэхёновы. Он не успевает ответить, ничего не успевает, Ким резко отрывается, испуганно вглядываясь в чоново лицо. — Прости! Господи, Чонгук, прости, пожалуйста! — Всё хорошо, сахарок, — тот рефлекторно облизывается, в ступоре обдумывая случившееся. Тэхён краснеет. Первый поцелуй? — Я не спросил разрешения! Извини, пожалуйста… — он весь тушуется, роняя голову, но остаётся близко, а так ведь теплее, к слову. — Мне очень стыдно, Чонгук… — Тэхён… — Эта дорога, и я переволновался, и ещё ты рядом, а я не могу нормально думать, когда ты рядом… — Сахарок… — Чон хмыкает. — Что? — Ты хотел этого или просто так вышло? — Я… — Тэхён смотрит на его губы, как будто хочет спросить у них то же самое. — Только честно. — Хотел, — у него глаза цвета ствола секвойи блестят под солнцем фонаря, как глянцевый бисер. Чонгуку нужна была эта правда. Как воздух нужна была. Что Тэхён хочет его поцеловать, и он, наверное, ждёт, что ему понравится целоваться с Чонгуком; ему комфортно с Чонгуком, комфортно рядом с его сильным телом, он доверяет этому телу, доверяет и своё собственное тоже в каком-то из смыслов. — Тогда можно ещё раз? И тебе не нужно спрашивать, — Чон гладит тыльные стороны его ладоней большими пальцами. — Тебе тоже. — Но я всё равно буду, ты же знаешь? — Знаю, Чонгук-и, — ветер не заглушает его шёпот. И всё. Это снова они. Всего лишь они. Всего лишь Тэхён робко тянется ко влажным чонгуковым губам, облизывая собственные. Всего лишь они и слипаются, сплавляются во что-то предельно единое, критично. Чон отвечает тут же, они двигаются почти синхронно, от этого странно, даже смешно, и Чонгук улыбается, обнимая чужие лопатки. Ким силится сдержать дрожь, но у него плохо выходит. Выходит только его маленькое сердце из своей хлипкой кальциевой орбиты. Ты куда, крошка? Чонгуку прямо под ноги. Но это только если драматизировать, скорее, в руки, он же всегда поймает. Всегда он. Тэхён держит его тёплое лицо, и у него отогреваются пальцы. Под ногами хрустит сухая трава, а в ушах одно чужое тяжёлое дыхание. Внутри головы. Кимова грудная клетка расширяется, как будто её накачивают насосом. Электрический импульс. Причмокивания. Смущают. Губы. Ну вот они есть, просто есть и без них почему-то больше никак нельзя. И между ними только кислород, экспресс ветра туда-сюда, пачули и сандал. Чон зарывается одной рукой в белые кудри за ухом, мягко поглаживая кожу на виске большим пальцем. Они толкаются подбородками, как будто соревнуясь за ведущую роль. Влажный язык юрко толкается в нижнюю губу, потом в верхний ряд зубов, задевая десну. Это просто предложение, просто предложение, Тэхён может отказаться, но он шире открывает рот и сильнее вдавливается в широкую тёплую грудь. Пожалуйста. Пожалуйста, Вселенная, ещё пару минут. Тепло и влажно, немного покалывает на кончике языка, потому что Ким жевал мятную жвачку. Щелчок, когда их языки сталкиваются, Чонгук чувствует, как у него припухают губы — Тэхён не стесняется легонько кусаться. Ему не хватает открытого рта. Ему нужно глубоко внутрь, разворотить тугие ставни рёбер, залезть в эту клетку с ногами или впустить в себя весь его дух, всё его существо, чтобы ничто и никогда больше их не разделило, как пыль и песок. Чонгук вжимается в мягкое тело своим, своими руками, языком поддевает чужой, переманивает. Хах, он помешался. Их волосы перемешиваются. Сумасшедший контраст, тёплые щёки, тэхёновы ладони на щеках, на плечах, потом они на груди, комкают футболку под кофтой. Попозже она будет на нём, ещё пару минут, Господи. И снова он пальцами вверх к горячей шее, аккуратно укладывая большой на кадык, наверное, что-то ему там нравятся, потому что он задерживается. — Сахарочек… Полчетвёртого утра. Они задерживаются. Ким прерывает поцелуй, сползая губами вниз по подбородку к адамову яблоку, конечно, видимо, в самом деле там что-то есть. Снова целует. Несколько раз. И вокруг яремной впадинки, и прямо в неё. И под мочкой, и прямо в неё, нагревая серебряное колечко серёжки, почти впиваясь короткими ногтями в мясо груди. — Ты сильный, — утыкается лбом в чонгуков, выдыхая ему ровно в рот. — Ты тоже. Тэхён хмыкает, цыкает, отворачивается, но не отходит ни на миллиметр. Чонгук улучает момент чмокнуть его в щёку. Потом стягивает с себя кофту, накидывая её ему на плечи. — А сам? — Ким недовольно смотрит в ответ, но вещь пахнет Чонгуком, он ни в жизнь её не снимет с себя. Чонгук так думает. — Простынешь же! — Обними меня покрепче, и всё будет в порядке. — Десять градусов, куда мы вообще вырядились, на пляж? — он ворчит, переплетаясь пальцами с чужими, старший целует его костяшки. — Днём было тепло. Чонгук помогает надеть шлем, надевает свой, и вот они снова пришиты друг к другу, прострочены ниточками вен и артерий. Мотоцикл мягко гудит, вибрируя куда-то в голени. — Домой? — Чон дожидается утвердительного кивка, прежде чем рвануть с места. — Домой. И они едут домой. Они едут домой.