читос и честер

Баджи просыпается от того, что рядом, под самым боком, кто-то давится слезами, задыхается, отчаянно и придушенно всхлипывая. Кейске распахивает глаза — сон моментально пропадает. Потому что у Казуторы снова приступ; снова очередной ночной кошмар, реальный до панического ужаса. — Тора! Тора, просыпайся, давай же блять! Баджи садится, приподнимает Ханемию за плечи, жёстко стискивает чужие предплечья и аккуратно встряхивает. Казутора не реагирует — у него по щекам катятся крупные слёзы, распахнутый рот отчаянно хватает свежий ночной воздух, а пальцы слепо скребут по простыням. А Баджи искренне за него страшно. Потому что не первый раз; не первый, когда Тора впадает в истерику посреди ночи, а приходит в себя с ужасом в заплаканных глазах вопросом «ты жив, Баджи?». — Тора! — Баджи? — Казутора внезапно раскрывает глаза, вцепляется Кейске в руку с такой силой, что тот от неожиданности едва губу не прокусывает к херам собачьим, — ты живой? И я… тоже? — на последних словах он заикается, давится, в расширенных зрачках плещется искренняя паника. И всё же Баджи чувствует облегчение. Он аккуратно приподнимает Тору вверх, просунув руку под спиной — вся футболка промокла насквозь — и прижимает к себе. Ханемия тут же судорожно вцепляется в него всеми конечностями. Его по-прежнему немного потряхивает. — Живой я, живой. И ты тоже, — он гладит его по влажной спине; успокаивающе проходится ладонью по сведённым судорогой мышцам. Казутора выдыхает ему в шею — дыхание у него холодное и сбитое, — ты принимал вечером лекарства? — Баджи хочет заглянуть ему в лицо, но оторвать его от себя сейчас — точно не вариант. — Мне снилось, что ты мёртв. И это я тебя убил. Ножом. А потом Майки убил меня. Справедливый поступок, — Ханемия хрипло смеётся, а у Кейске по спине от этого звука бегут мурашки. Врач же, чёрт возьми, сказал, что у Казуторы ремиссия… Получается, нихера? Всего лишь временное облегчение? — Тора, это всё только твой сон, слышишь меня? — Баджи приходится встряхнуть его ещё раз, чтобы он наконец перестал издавать этот странный, пугающий, булькающий в грудной клетке смех, — я здесь, волне себе живой и реальный, — Кейске прикладывается к искусанным тонким губам напротив, скользит по ним языком, собирая остатки горьковатых слёз, — рядом с тобой. И мы оба живы. И Майки никого не убивал. — Правда? — у Казуторы в глазах появляется осмысленность, — всё было так реально… Реально, понимаешь? — самое жуткое, что Баджи ясно видит — он не врёт. Иногда он вообще ловит себя на мысли, что Тора абсолютно адекватный; это они все съехали с катушек и не замечают очевидного. Блять, что очевидное-то? То, что они умерли? Бред. — Лекарства, — Кейске давит тяжёлый вздох, застрявший в горле, — ты принимал их вечером? — бледные губы Ханемии ломает усталая усмешка; безумие и паника в золотых глазах медленно гаснут, оставляя после себя сосущую пустоту. — Какая разница, Баджи, — он выпутывается из рук Кейске, стаскивает с себя футболку, отбрасывая её куда-то в середину комнаты, и ложится к нему спиной, стискивая пальцами по прежнему мокрую от слёз подушку, — мы живые. Не важно: сон это, бред шизофреника или реальность. Мне здесь нравится. Я не хочу возвращаться. Я хочу остаться с тобой, — его тирада прерывается глухим нервным вздохом и Казутора замолкает, видимо, выдавив в этот короткий монолог всего себя. — Действительно, какая разница, — Баджи ложится следом за Ханемией, обнимает его со спины, придвигаясь ближе — кожа к коже, — спи давай. Три часа ночи, завтра с утра ещё магазин открывать наша очередь. — Баджи, — Казутора зовёт его тихо, так осторожно, что с Кейске вновь вся сонливость скатывается. — Ау? — Прости, что от меня одним проблемы. — Заебал, — Баджи вжимает Ханемию в себя так, что у последнего не то что возможности пошевелиться нет, но и дышать становится тяжело, — я тебя люблю, не отпущу и буду рядом. Всегда, усёк? Во сне, в реальности, хоть в твоей собственной голове — факта это не изменит. Спи теперь уже. Казутора послушно замирает, не шевелясь и прикрыв глаза. На бумажке, лежащей в глубине комода возле кровати, диагноз, выписанный корявым врачебным почерком — шизофрения.