Счастливые сны о звездах

      Шэнь Цинцю понимает, что Бинхэ вернулся, потому что в Бамбуковом домике горит ночная жемчужина. Ее приглушенный мягкий желтоватый свет подсвечивает окна.       В прохладном серо-синем сумраке вечера с легкой примесью пурпура в небе над верхушками бамбука — это безошибочный маяк.       В сезон Ханьлу [1] уже темнеет, когда Цинцю отпускает учеников с последнего занятия по игре на цине и возвращается домой. Поэтому долгожданный свет в окне заставляет его ускорить шаг — в сумерках этот далекий от степенности и изящества жест остается незамеченным, — он открывает двери, проходит в основную комнату и первым делом нетерпеливо вертит головой.       — Муж, я дома.       Оставленный на краю низкого стола посреди комнаты, есть меч — Чжэньян. Рядом с ним на полу аккуратно прислонены голенищами и выровнены носок к носку сапоги из грубой прочной кожи. Еще — столь же аккуратно сложенные поверх ножен пояс и нефритовая подвеска.       — Хм? — Шэнь Цинцю рассеянно берет последнюю в руку и потирает подушечкой пальца матовый изящный камень, прохладный в ладони. Похоже, что его муж, вернувшись домой, устремился раздеться с самого порога. От украшения слабо пахнет дымом и серой. Должно быть, после двух недель пребывания в самых отдаленных южных землях царства демонов, Ло Бинхэ больше всего мечтал о ванне, чтобы избавиться от этого запаха.       «Хорошо, что я подготовил ванну заранее», — Шэнь Цинцю получил известие о возвращении мужа ночью во сне, тот собирался лишь заскочить на полшичэня-шичэнь в их демонический дворец, а потом сразу же примчаться на Цинцзин. Шэнь Цинцю проснулся с чувством ожидания, свернувшим все его тревоги и тоску в груди в клубок, ждущий своего часа, чтобы развеяться без следа, сделавшим его голову в течение всего дня немного пустой и легкомысленной. Собрался как всегда, даже не забыл про завтрак, попросил учеников набрать воду в бадью, и оставил рядом мыльные принадлежности и согревающие талисманы, и ушел на занятия.       И он может сказать, что его внимательность приняли с благодарностью, когда заглядывает за ширму тут же в основной комнате: корзинку с маслами и мылом тщательно перебрали, а пол еще хранит чуть влажные следы от ног и слабый запах цитрусов.       Безошибочные следы присутствия.       Бамбуковый домик действительно мал, тут даже полноценными комнатами можно назвать лишь старую комнату Бинхэ и кухню, маленькую и достаточную для двоих лишь в том случае, если не размыкать прикосновения бедер и плеч, спальня отделена непрозрачными бумажными панелями, а не стенами.       Так где же все-таки его обычно очень восторженный и беспокойный после разлуки муж?       Бинхэ не обнаруживается и на кухне, Шэнь Цинцю даже проверяет кладовую в ней, и заглядывает в «детскую» комнату своего ученика. Он уже предполагает, что тот мог пойти искать Шэнь Цинцю в аудитории, но они каким-то образом разминулись, либо муж мог решить, что ему нужна более просторная кухня пика. Почему-то Шэнь Цинцю не приходит сразу мысль проверить спальню, потому что крайняя панель отодвинута, быстрый взгляд вскользь не замечает движения, и там не горит свет.       Только когда Шэнь Цинцю прислушивается, он улавливает… дыхание. Тихое, медленное и ровное.       И край черных одежд, свисающий с виднеющегося угла кровати.       — Вот ты где, — когда Шэнь Цинцю, наконец, находит своего мужа, то его глупое по-старчески сентиментальное сердце ухает внутри от нежности и согревается теплом. Шэнь Цинцю на мгновение прижимает ладонь к груди и улыбается уголками губ, прислоняясь к проему.       Он отодвигает панель целиком и кладет нефритовую подвеску к остальным сложенным в кресле вещам — от них запах серы более четкий и щекочущий нос, — прежде чем скинуть обувь и забраться с ногами на постель, переставляя колени по мягкой гибко прогибающейся поверхности чуть неуклюже, но старательно осторожно.       Ло Бинхэ спит, свернувшись поверх заправленной кровати, одетый в один лишь тонкий слой чжунъи [2] и слегка поджав ноги, черный цвет вопреки обычному делает его меньше и комфортнее, его волосы все еще слегка влажные после ванны и оставляют на светлой ткани покрывала следы. Шэнь Цинцю подползает впритык к спине мужа, опирается весом на локоть и другой рукой подцепляет с расслабленного спящего лица прядку за прядкой, убирая. От воды они завились сильнее и цепляются за пальцы.       — Муж уснул и даже не поприветствовал меня, — он дразнит обычную щенячью преданность своего мужа, метка обнажается под убранными волосами, мягко пульсирующая красным в желтоватом полумраке спальни, единственное освещение — из другой комнаты через просвечивающую бумагу и от самого Ло Бинхэ, кончики пальцев обводят метку невесомо по краю. — Должно быть, Бинхэ действительно устал, — нежность тает на языке и наполняет слова через край.       — Мм… шицзунь…       Внушающий трепет Повелитель демонов будто безошибочно определяет присутствие мужа, переворачивается и обнимает Шэнь Цинцю за талию, утыкаясь лбом в живот. Он не просыпается. И выпускает из руки то, что удерживал до этого. Записку, которую Шэнь Цинцю оставил ему ранее утром, очень подозревая, что Ло Бинхэ вернется раньше, чем закончатся занятия.       И еще маленький — не более грецкого ореха — гладкий камешек с вырезанными линиями заклинаний. Слабо светящийся зеленым и пульсирующий ровно так, как бьется сердце Шэнь Цинцю.       Этот его муж такой до нелепого милый и искренний. Как когда был учеником — маленькое липкое рисовое зернышко. Ничего не изменилось с тех пор. Только зернышко стало больше.       Ло Бинхэ цепляется за него крепче и что-то бормочет. Неразборчиво.       Шэнь Цинцю ерзает на месте, кряхтя из-за того, как неудобно опираться о локоть и искать что-либо в рукаве ханьфу, достает мягкий черный комок и с удовлетворенной улыбкой кладет рядом с камешком, который сам вырезал и подарил мужу. Свой такой же, но связанный с Бинхэ, он спрятал в маленькой игрушке из валяной шерсти, напоминающей то ли слишком пушистого щенка, то ли пуховку, хотя глазки и даже подобие красного язычка имеются на «мордочке».       Когда он коротко прижимает игрушку к покрывалу, обнимая в ладони, то чувствует ровный и уверенный пульс. Когда он ложится более удобно на постели и прижимает другую к груди мужа, то слышит точно такое же биение у другого внутри.       — …только выше неба крыши, выше гордых звонких звезд, свет несет звезда живая… путь ее прост [3], — он напевает, его голос не особо мелодичный, скорее то и дело опускается до шепота и глотает слоги, да и он не особо помнит слова, если честно. — …и там, в этой выси, нелегко быть безымянной…       Ло Бинхэ сворачивается вокруг него, и одеяло даже не нужно. Температура тела его мужа, как всегда, выше обычного, он большой, мягкий — вопреки всем своим мышцам — и цепкий. И его влажные волосы щекочут нос, Шэнь Цинцю хочется чихнуть.       — Гори-гори, лети, свети. Видишь? Спасительный фонарик, — он улыбается тихонько в эти волосы, сдувая их чуть в сторону. — Слышишь? Ты вовсе не одна… — мягко целует в лоб над меткой и смеется, когда ученик в его руках от этого фырчит и крепче зарывается лицом в одежду Шэнь Цинцю. Ему кажется, что он слышит еще одно неразборчивое «шиц…зунь», это было бы очень похоже на его мужа — видеть Шэнь Цинцю во снах.       Хотя Шэнь Цинцю предпочел бы, чтобы его милый уставший муж просто хорошенько выспался без каких-то возможных волнующих или тревожащих мыслей и воспоминаний. Хотя в последние годы, Ло Бинхэ честно признавался, муж ему снится только в самых хороших снах.       — …и чтобы найти в небе пути и не потеряться, тебе я посвечу из окна.       Мерное биение под рукой — под обеими — мягкое и спокойное до самого пробуждения.