«плачь, сучка»

      Микки, Микки… Я ненавижу тебя. Твои идеально голубые глаза, чёрные волосы и тебя всего. Ты у меня там, где-то в таком же чёрном сердце.       Для меня не стало новостью то, что ты сбежал из тюрьмы. Ты же всегда был бунтарём, выходил за рамки общества, но не самого себя.       Помню, как Терри ударил меня, противная кровь ощущалась на языке. А потом ты трахал эту шлюху, старясь не смотреть мне в глаза. До сих пор больно.       Ты был трусом. Ссыкло, а не «бандит из гетто». А потом ты так горячо признался всем, что гей, и я был готов дрочить на это событие вечность. Теперь свободен, да?       Возможно, Моника накапала мне на мозги. Не «возможно» — да. Я жалею. Мне жаль. Ты заботился, как никто другой. Прости, слышишь, прости!       Тюрьма такая огромная. И ты в ней. Светлана расплатилась прямо у входа, чтобы не оставалось сомнений. А в чём сомневаться? Что ты любишь меня? Нет, это я знал всегда.       Стыдно перед Тревором, конечно. Парень и так повидал всякое дерьмо, а тут ещё и я, точнее, ты. Не я просил встречи. Не я планирую уехать в Мексику.       Ты лежишь так умиротворённо, будто больше никто не способен нам помешать. Я согласен. Никто.       Люблю.       Люблю.       Но я зол. И даже не за ошибку в той татуировке, что ты набил в мою честь. За то, что ты есть. За то, что ты такой.       Я знаю, ты плакал, когда я сказал, что ухожу добровольцем в армию. Но я не видел тех солёных капель.       Поплачешь для меня?       Мы будем в расчёте.       Ты улыбаешься той же улыбкой, которая украшала твоё окровавленное лицо на стадионе. Ты помнишь? Я знаю, что помнишь.       Прости, Мик, но я должен увидеть твои слёзы.       Грубо целую и ты замираешь, не ожидав этого.       Ты замер.       И снова грубость — до синяков сжимаю бока. Умничка, Мик, накачался.       Ты стонешь настолько сладко, что у меня сносит крышу. Тебе нравится.       До крови кусаю шершавые губы и наваливаюсь сверху. Готов показать слабость?       Переворачиваю тебя на живот жёстче, чем планировал. Терпи.       Поднимаю футболку и кусаю бледную спину. Ты выгибаешься и снова стонешь. Какая похотливая шлюшка. Следы от моих зубов видно даже при лунном свете: красные, почти кровоточащие раны.       Не хочу рвать джинсы. Они не нужны. Шлёпаю по ягодице сильно, да, ты хочешь возразить. Не можешь — ты ощущаешь это, как дурь в вене.       Вхожу без предупреждения и грубо. Ты кричишь. Тебе больно. Кусаю за шею. Почему не отталкиваешь?       — Поплачь для меня, сучка, — шепчу на ухо, пока держу тебя за горло.       Мик, ты хрипишь, но я не хочу твоей смерти. Сухие и не подготовленные стенки ануса так сжимают мой член. Не хочу кончать сейчас.       Руки в агонии хотят ударить меня. Не выйдет, пожалуйста, не сопротивляйся.       Затыкаю твой прекрасный рот ладонью и чувствую, как они бегут по моим костяшкам.       Твои слёзы.       Частицы тебя.       Кончаю в тебя, не спросив разрешения. Да и нужно ли?       Мы в расчете, Микки Милкович. Теперь можешь проехать ботинком по моей роже вновь.       А может, мне поплакать тоже?