Татуировка на пояснице

Сергей не планировал задерживаться на ночь. Он, признаться честно, вообще не планировал, что до этого всё дойдёт, но факт оставался фактом — их с Львом Григорьевичем «тесное» сотрудничество не совсем заметно для обоих перетекло сперва из локации «больница» в локацию «квартира Преображенского», а затем из положения «серьёзные разговоры на кухне за чашкой крепкого чёрного кофе» в положение «сидя на столе», потом — «стоя в коридоре» и закончилось «лёжа в постели». В постели, надо сказать, достаточно широкой, чтобы без проблем уместить их обоих. Организм, не привыкший к такого рода нагрузкам, видимо, напрочь отказался воспринимать реальность, и теперь, когда сон совершенно точно не собирался возвращаться, Сергею не осталось ничего другого, кроме как выбраться из-под одеяла, чтобы попытаться найти в незнакомой комнате часы. …Да, в похожей ситуации он не бывал лет десять как, если не больше. А, может, и не бывал вовсе, обычно на такие авантюры Лаврентьева было не подбить, выдержка и муштра уберегали. Но сейчас что-то пошло не так. Это «что-то, пошедшее не так», сейчас, в четыре утра (часы таки нашлись на стенке ровно напротив кровати), крепко спало рядом. Спало, по мнению Сергея, совершенно не так, как того ожидаешь от кого-то комплекции и внешнего вида Преображенского: на животе, в одних трусах, почти нежно обнимая подушку, в которой прятало лицо. Благодаря тому, что огромное двуспальное одеяло оказалось полностью в его распоряжении, Сергей мог, завернувшись в него по шею (дверь в спальню они так и не закрыли, а из распахнутого окна на кухне хорошо так сквозило прохладой), ещё раз медленно и вдумчиво оценить обстановку, не нарушая сон хозяина квартиры. Свою одежду он нашёл взглядом. В разных частях комнаты, но всё же нашёл. Наручные часы вместе с корочкой и телефоном обнаружились на ближайшем к постели письменном столе, и Сергей абсолютно не помнил, чтобы туда их укладывал. Он для исключительно трезвого вечера с кофе вообще мало что чётко помнил. И впору бы подумать что дурное, но, во-первых, с Преображенским кофе они пили буквально из одной банки (но разных кружек), а, во-вторых, на стол Сергей так-то сел сам по собственной инициативе и без каких-либо задних мыслей. Просто привык находиться выше, показывать расслабленность, ставить собеседника в неудобное положение. Присесть на край стола, пока с тобой разговаривают, сидя на стуле — один из любимых методов, который никогда не отказывал. Пора бы запомнить, что с Преображенским привычные методы или не работают, или работают неправильно, да. Никакого желания выбираться из постели, одеваться, искать на кухне стакан, чтобы выпить воды, у Сергея не было, как и вообще шариться по чужой квартире. Как-то… неприлично после такого «радушного» приёма. И потому, удобнее устроившись на своей (можно ли её уже звать «своей» или это как-то слишком опрометчиво?) части кровати, он принялся делать то, что умел делать лучше всего: планировать. Для начала — как ему всё-таки выбраться из сложившейся ситуации. При этом самым лучшим вариантом было в самом деле дождаться, пока проснётся Преображенский, серьёзно переговорить, обозначая, что эту ночь стоит забыть им обоим, и с достоинством удалиться восвояси. План был плохим изначально, потому что предполагал ждать неопределённое время. А ждать Лаврентьев, вопреки долгу службы, не любил и не умел. Занимать себя — тоже не особо. Поэтому он здраво рассудил: раз причина его нынешнего состояния лежит рядом и вовсе не страдает от мук совести, то надо бы ей в этом помочь. За время этих недолгих размышлений ничего не изменилось: Преображенский всё ещё спал, всё ещё обнимал подушку, всё ещё глубоко и размеренно дышал, всё ещё не проявлял никакого хозяйского радушия в адрес незапланированного гостя. Едко-елейное «Лев Григорьевич, спите так, слово у вас совесть чистая» едва не сорвалось с губ, когда Сергей, уже склонившись над Преображенским, опустил взгляд и наткнулся на татуировку на плече. Большую, с какими-то то ли корнями, то ли щупальцами. Служба запрещала иметь на теле какие-либо выделяющиеся приметы, да и Сергей никогда не думал о подобного рода украшательствах, но заметить их сейчас, ещё и на враче, оказалось… любопытно. Вечером (ночью!) они как-то не удосужились включить свет, довольствуясь отсветами уличных фонарей, да и не то чтобы Сергей пытался что-то там рассматривать… А вот сейчас, в первых рассветных сумерках, все замысловатые рисунки на теле хирурга стали очевидны. Ну, хорошо, что-то фантастичное на правом плече, какие-то полосы на левом… Едва заметная звезда на левом боку вызвала у Сергея сдавленный смешок, зато что-то совершенно непонятной формы и смысла на пояснице ввергли в совершенный ступор. Не бабочка, конечно, но всё равно смотрелось… странно. Как что-то совершенно инородное на таком мощном, как будто сделанном из одного цельного куска камня теле. Вот эти мощные плечи, мышцы, прогиб позвоночника, и вдруг… татуировка на пояснице. (Немногочисленные царапины на спине Лаврентьев игнорировал, прекрасно осознавая их природу). Желание прикоснуться было ненормальным, но, заинтригованный, Сергей отринул всякие сомнения. Может, эта как раз ненастоящая. Может, как это, переводная? Как в жвачках раньше были. Ну не мог Преображенский набить себе такое! Даже в молодости, когда наверняка был более резким и безрассудным (Лаврентьев поднимал его дело: в своё время во время учёбы Лев Григорьевич получил-таки пару выговоров). Но горячая кожа с краской и без не отличалась вовсе. Для надёжности Сергей не просто коснулся, а провёл по краю рисунка, убеждаясь, что не показалось. Но внезапно под пальцами оказалось нечто более бугристое, на ощупь совершенно инородное. Стоило присмотреться, и причина для нанесения татуировки стала абсолютно ясной. Длинный, немного кривоватый узкий шрам. Казалось бы, поясница, чего скрывать, никто не увидит, если не окажется в ситуации… схожей с той, в которой оказался Лаврентьев. Да и то он, как оказалось, удивительно беспечен, когда дело касается интимностей. Но, видимо, у Преображенского были свои причины таким довольно кардинальным образом маскировать «изъяны». Сергей находил это довольно… забавным. Совершенно не забавным он нашёл в себе желание ещё раз прикоснуться к шраму. Было в нём что-то не то чтобы особенное, но что-то будто бы разрушающее образ Преображенского как сурового монолитного человека. Лежать, опираясь на локоть одной руки, было немного неудобно, но зато обзор был наилучший. Да, под таким углом шрам виднелся намного чётче, и проглаживать его, чувствовать шероховатость, взглядом впиваться в краску, которая так легко перетекала с рубца на неповреждённую кожу… Внезапно тело под ним сдвинулось, в бок ткнулось колено, а сверху раздалось, приглушённое подушкой: — Раз так хочется, мог бы и разбудить. Сергей вздрогнул от такого будничного тона. Как будто ничего не произошло. Как будто всё, что было — в порядке вещей для Преображенского. — Не помню, чтобы мы пили на брудершафт, чтобы переходить на «ты». Лев медленно перевернулся на бок (и спрятал такой любопытный шрам), проморгался пару раз, сглотнул, пытаясь сделать голос не таким хриплым. — Ну если вы предпочитаете, то раз так хочется, мог ли бы и разбудить. До Лаврентьева дошло только со второй попытки, что имеется в виду, и скрыть мелкий стыдливый румянец он был не в силах. Пока он тщательно боролся сам с собой, Преображенский устроился на спине, согнул одну ногу для удобства и, крепко взяв Сергея за запястье, потянул на себя. — Расслабьтесь, Сергей Сергеевич, — в голосе ни грамма насмешки, только усталость и совсем немного любопытства. — Ещё успеется. Вопреки здравому смыслу Сергей позволил уложить себя поверх, укрыть этим невероятно большим одеялом и даже удобно устроиться, сжимая чужую ногу между своих — благо, размеры позволяют. Что именно «успеется», Лаврентьев понимал преотлично: даже если Преображенский и был сторонником таких… отношений, то такая ситуация для него вряд ли обыденная. Она для них обоих одинаково неожиданная, просто Преображенский, видимо, предпочитал решать проблемы по мере их поступления. А какие могут быть проблемы в четыре утра, если им обоим на работу во вторую смену? Только как доспать. И лично у Лаврентьева ещё одна (после того, как он осознает и поймёт, как вообще они дошли до жизни такой). Вызнать, откуда у Преображенского шрам на пояснице.