соври, что любишь меня

Топор никогда не выделялся среди жителей своего не такого уж и большого города Набережные Челны. Он отслужил в армии после школы, ведь денег и желания на получение высшего образования у него не было, да и ему всегда было интересно, каково же в армии. После службы его жизнь ни капельки не поменялась: каждый день превращался в отвратительную рутину, состоящую из мелких подработок, а после посиделки по вечерам на лавочках со своими корешами на районе. «Ну и хуета» — проносилось буквально каждое утро из уст Минги, после чего он закрывал глаза, но уснуть уже не получалось. Ему всегда сложно засыпать, ведь желания просыпаться ноль. Парень каждую ночь мечтает не открыть глаза утром и не вдохнуть этот гадкий воздух. Мечтает больше никогда не видеть своего отчима, который отобрал у Минги единственного близкого человека — его отца. Отчим после жестокого убийства топором обычного мужчины с завода отсидел каких-то два года, а после его с распростертыми объятиями встретила родная мать Минги. История с убийством отца топором кажется каламбуром, ведь настоящая фамилия Минги — Раскольников. Может, именно поэтому отчим долго не думал над орудием убийства. «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу» — пробегало в мыслях Раскольникова, когда он видел свою мать, которая затащила в их дом убийцу. — Сынок, вставай, тебя там ребята уже ждут. Говорят, мол, у вас де… — в комнату заглянула женщина, приветливо и мило улыбаясь, но тут же была перебита. — Заткнись, блять, и уйди из моей комнаты нахер. Я плачу деньги за то, чтобы ты не лезла ко мне, — брюнет резко встал и подошёл к своей матери, которая почти на две головы ниже него. — Когда ты уже съедешь, недоумок. Видеть твою рожу уже не могу, — женщина сразу поменялась в лице, а её голос стал на несколько тонов ниже, чему Минги уже перестал удивляться. Манипуляции больше не действуют на него. — Эй, ты, небоскрёб зассатый, отойди от своей матушки и не смей больше на неё повышать свой придурошный голос, — послышался на самом деле придурошный голос отчима где-то с другой стороны от двери в комнату Раскольникова. — Чья бы корова, блять, мычала, — пробубнил себе под нос Минги, расталкивая обоих жителей этой халупы под названием квартира, и пробираясь к выходу из этого чертового места. На улице только вставало тусклое солнце, которое можно едва было увидеть сквозь тёмные тучи. Воздух все также душил, а не придавал сил и энергии на весь день. Но, выйдя из дома, на Минги накинулись его кенты с района, преследующие его на протяжении всей никчемной жизни. — Топор! Наконец ты приперся, бля! Мы тебя тут уже десять лет ждём, — запрыгнул на плечо пахана самый низкий, но при этом самый крепкий член их эдакой банды, которого все зовут Башкой по непонятной причине. — Мы ждём рассказа, кого же ты там трахнул, пока ездил к своей бабке в Уфу. Ты приехал три дня назад и все время избегал нас, — сел на спинку лавочки Сынмин, прозвавшего ещё с младшей школы Ржавым из-за его фамилии. Проще ведь говорить Ржавый, а не пытаться выговорить его имя. — Никого я там не трахнул. Вы че, тупые что ли, и забыли, что меня это вообще, бля, не интересовало? Я приехал навестить свою бабушку, но вместо этого приехал в город педиков. Куда ни посмотри ходят по парочкам. Да там даже глава района, где живет бабуля, замужний педик. Ну и мерзость, — Топор сел рядом с Ржавым и взял из его рук открытую бутылку ледяного Жигулевского, чтобы хоть какая-нибудь жидкость поступила в его организм с утра. — А кто такой Феликс? — вдруг выпалил Хонджун, почесывая свои короткие волосы, которые только отрастают после армии. — Че ещё за Феликс? Я не знаю никаких Феликсов. Башка, не неси херни, ёпта, — Раскольников сделал большой глоток пива, крепко сжимая бутылку в кулаке от волнения. — Топор, не ежись. Я просто под твоей фоткой в ВК увидел коммент какого-то Феликса Хуйруллина, или как его там. — Он Хайруллин. Феликс Хайруллин. Мы с ним… Он снимает комнату у моей бабушки и помогает ей, и мы… Подружились с ним, — Минги заволновался ещё сильнее, да так, что у него стали очень сильно потеть ладони. Аж бутылку чуть не выронил. — Почему не базарил про него? Между вами что-то произошло? Не он ли тот, кого ты трахнул, — в шутку произнёс Ржавый, глупо смеясь, но постепенно осознавая какую же тупость он сморозил. — Че ты сказал, блять? Тебе жить, нахуй, надоело, Ржавый?! — Топор схватил кореша за ворот его куртки и чуть не начал его душить, что есть силы. Однако, спустя пару секунд он стал понимать, что ему не стоило срываться на своём лучшем друге. — Сорян, Ржавый, я… Ненавижу этих акробатов, поэтому, никогда, блять, не причисляй меня к ним, усёк? — Топор, я ж пошутил, епт. Я знаю, что ты не голубой, поэтому это… Забей ваще, мы так на работу опоздаем. Башка вон, вообще в штаны насрал из-за тебя. Может, у меня сегодня переконтуешься? Купим бутылку водки, я попрошу деда наделать нам самых крутых самокруток с его табака невъебенного, — Сынмин явно понимал, в каком состоянии сейчас находится его лучший друг, поэтому всеми силами хотел ему помочь. Но, к сожалению, он не может знать все проблемы Минги. — Спасибо, мужик, но… Я сегодня, короче, в ночную пахаю, поэтому безмазняк ваще. Сорян, Ржавый, — Минги похлопал по плечу Сынмина и, отдав ему бутылку в руку, встал со скамейки. — Я пошагал, короче, пацаны. Брюнет медленно развернулся и пошёл в сторону своей ненавистной подработки, пытаясь не споткнуться, но единственное, что его остановило это голос Хонджуна, приближающего к Минги. — Топор, ты хочешь дожить до двадцати одного? — К чему ты это вообще, Башка? Че за галимые вопросы? — Раскольников сложил руки перед собой и пытался заметно перевести тему. — Доживи, бля, я устал хоронить друзей. Слыш, мы тебя, типо, любим, так что нахуй нам тебя хоронить? Смекнул? — короткостриженный сделал слабую сливу Минги и заулыбался во все двадцать восемь зубов. — Ну и носяра же у тебя, Топор. Все, шуруй, а то ещё капусту с зп вычтут. — Я поеду в Уфу завтра после смены. Передай Ржавому, что вы едете со мной. Пакеда, малой, — и снова Раскольников разворачивается, но уже не собирается оборачиваться, даже если позади него случится атомная война. Он итак сильно опаздывает. Работает Топор, кстати, продавцом в каком-то задряхлом супермаркете, где могут продать алкоголь и табачные изделия хоть двухлетнему ребёнку. Именно в этом магазине Минги впервые купил бутылку самого дешевого пива своему отчиму в десять лет. А потом стал захаживать туда и не только для того, чтобы купить всякую гадость, которую попросит его отчим, но и после школы ради некого удовлетворения себя в виде алкоголя в своём организме. Минги не любит напиваться, да и у него нет даже никотиновой зависимости — если есть возможность выпить и прикурить одну-вторую, то он не против. Будучи в армии парень очень был горд за себя, что в детстве не злоупотреблял этим, как он выражался, дерьмом, в отличие от всех его знакомых, которые почти все служили и страдали из-за своих зависимостей. Сегодня покупателей планируется крайне мало, ведь по средам в этот свинарник никто не приходит — никто не хочет жевать столетние печенюхи или сникерсы, ради которых все и приходят сюда. Только изредка в магазин зайдут какие-нибудь малолетки и купят пачку самых дешёвых сигарет, вечно хихикая и тыкая друг в друга, мол, мы такие крутые и сами покупаем сижки. А Минги продолжал сидеть за прилавком и играться с деревянными древнейшими счётами, пока вдруг не услышал звон подвески с маленькими колокольчиками из-за открывающейся двери. Однако, поднимать голову он не собирался, ведь покупатель ещё ничего не выбрал и не подошёл к прилавку для оплаты. — Малыш, давай поговорим? — послышался тихий женский, но до отвращения знакомый, голос прямо под ухом Топора. — Ты че, моё имя забыла? Хватит называть меня «малыш». Заебала уже в край. Мы даже не мутили, Лина, — стиснув зубы ответил брюнет, не поднимая глаз на своего собеседника. — Я тебя везде обыскалась… Я очень волновалась. Ты даже не сказал, что едешь к своей бабушке, — девушка положила свою горячую ладонь на ледяную руку предмета своего воздыхая, стараясь не касаться свежих ран на костяшках. — Я хочу с тобой поговорить. — Ты меня не интересуешь. И никогда не интересовало. Мне просто было удобно с тобой, поняла? Не о чем разговаривать, бля! И убери свою руку. Я не хочу секса с тобой, — парень наконец поднял голову и прожигающим взглядом посмотрел на длинноволосую брюнетку, стряхивая её руку со своей. — Минги, это ненормально быть девственником почти в двадцать один. А ещё более ненормально — не хотеть секса, когда у тебя столько возможностей для этого. У тебя какие-то проблемы со своим… Причиндалом? — Ты умом тронулась? Думай, че за хуйню ты порешь. Постоянно слышу от тебя только «секс», «секс» и… Ой, что же ещё? Правильно — «секс». Это такая вата, я ебал. Ненормально вечно говорить про секс, что ты и делаешь каждую, сука, секунду. Ты будешь че-то покупать или пришла сюда, чтобы вывести меня? — Я тебе отвратительна? Ох, такого мне ещё не говорили… Я куплю презервативы, малыш. Пробей, что получше, оке? — девушка даже после вываленной на неё грязи, слава богу, что небеспочвенной, не переставала флиртовать с кассиром. Минги каждую секунду хотел уехать из своих родных Набережных Челнов, ведь он постоянно думал о людях, которые его окружают всю жизнь. Персоны сменяются, но сам народ прогнил. Все люди будто одинаковые — лишь внешность разная. Но она не имела никакого значения, ведь внутри этой красивой оболочки скрывался гнилой и тухлый мусор, который нужно лишь сжечь и навсегда забыть. Но сразу после мыслей о том, чтобы уехать из города, в голову Топора приходила и другая мысль — а куда же ехать и почему я никуда не уехал почти за двадцать один год? Разве его удерживали лишь два его друга, которых также ничего не держит в этом городе, кроме друг друга? Они — трое одиноких душ, зависимых друг от друга, но ничего не желающие делать со своими никчемными жизнями. Но разве что-то поменяется, если они уедут? От себя они не смогут уехать, даже если сильно постараются. Есть такая народная поговорка «Уехала из села, но село из неё не уехало». У Топора, Башки и Ржавого та же самая ситуация. Правда, они даже никуда ещё не уехали. Может, они осознают, что их ничего более не спасёт? Так и просидев с кучей мыслей в голове, Минги отработал две смены в этом мерзком круглосуточном супермаркете и в восемь утра, когда его пришёл сменять ещё один самоубийца (только такие и могут здесь работать), пошёл пешком к дому Ржавого. Погода сегодня была более дождливая и ветреная, совсем не подходящая под чёрный спортивный костюм Топора, в котором он ходит весь год напролёт. Он выглядел прямо как человек-теплогрейка, ведь только с ней кто-либо вообще может ходить в неплотном спортивном костюме в холодную погоду. Ладно ещё осенью, но зимой… Впрочем, на него уже все давно перестали косо смотреть, потому что Раскольников стал просто сливаться с безликой толпой, текущей по стадному течению. — Топор, блять! Хуль ты под дождем моросишься?! Быстро шуруй сюдой! Даже Башка додумался подняться в хату, шоб не стоять под этой струей мочи с неба! — выглянул из разбитого окна в своей квартире Ржавый, ругая своего тугодума-друга. Минги не стал долго думать и уже через пару секунд набирал код от домофона дома Ржавого. А затем поднявшись на третий этаж, открыл скрипучую дверь и зашёл внутрь квартиры. В квартире Сынмина никогда ничего не менялось: скрипучие, как и дверь, полы, вечная темнота из-за постоянно задвинутых штор и запах сигаретного дыма. Иногда даже могло быть столько много дыма, что казалось, будто в квартире дикая туманность. Топора всегда встречал рыжий бродячий кот, поселившийся в квартире Ржавого два года назад. Удивительное совпадение, которое всегда вызывало странную улыбку у Минги — этот кот пришёл к Сынмину прямо после смерти обоих его родителей, погибших в автокатастрофе. Возможно, если бы не этот рыжий кусок шерсти, то Ржавый давно уже спился бы, несмотря на наличие двух друзей, которые готовы поддержать его в любой момент. — Ржавый, есть че похавать? Я двое суток не жрал, — чуть крикнул Раскольников, стягивая свои мокрые порванные кроссовки, а затем и поставил их ещё на батарею, чтоб хоть немного подсохли перед поездкой. — Ты такой дебил, Топор. Как можно двое суток не хавать?.. — вздохнул Сынмин, закуривая очередную сигарету и закидывая полотенце на мокрую голову своего друга. — Есть остатки омлета, который мы с Башкой жрали минут десять назад. Я тебе специально оставил. Ещё надо бутеров наделать в дорогу, а то я больше никогда не буду жрать шаурму вокзальскую. — Тебя поносило всю поездку. Слава богу, что в поезде были толчки, а то мы бы не доехали с тобой до дерёвни, — ворвался из комнаты Хонджун в одних трусах с сердечками, прямо как из ГТА. Он, по правде говоря, именно поэтому и купил такие труселя. Спустя пару часов дождь и ветер наконец чуть подтихли, да и время как раз было для выхода — все-таки надо ещё успеть купить билеты на автобус до Уфы. Рюкзаки все собраны, кот уже лежал в своей переноске на мягкой лежанке и накрытый маленьким тёплым пледиком. Башка с Топором всегда поражались, насколько сильно Сынмин любит своего кошака. Им казалось, если у него был бы выбор убить своих друзей или кота, то он бы не раздумывая убил Минги с Хонджуном. Сев в нужную маршрутку до автостанции, Башка наконец решился спросить у Раскольникова, на кой черт они вообще попёрлись в Уфу, из которой Минги приехал всего пару дней назад. Что Хонджуна, что Сынмина не покидала мысль, что их дружбан втюрился в милую башкирку, но не хочет ни с кем делиться своим счастьем. Хотя они даже не знают как выглядит Топор, когда влюблён, ведь он никогда не чувствовал этого. Не знает, что такое любовь. Не та любовь к родителю или к другу, а самая настоящая и самая искренняя, наполненная нежностью и заботой. — Так чё, нахуй мы едем в этот Башкортостан? Или ты решил молчать и жевать бутерброды с моего холодоса? — Ржавый повернулся на заднее сиденье, где развалился Топор и недоумевающе поднял бровями. — Я соскучился по бабушке, — без единой эмоции и с набитым ртом выпалил Минги, пялясь в грязное лобовое стекло маршрутки. — Вот какого хера ты всегда отвечаешь Ржавому, а мне никогда?! Я тебе че, шутка или анекдот? Че за несправедливость ебучая?! — возмутился Хонджун, утыкаясь головой в плечо Сынмина. Все таки лучше в плечо, чем в стекло, в которое не весть кто тыкался. — Че ты орешь, Башка? В заборе застрял что ли? Ананасика разбудишь щас, дурень ты дурной. — Нахер ты вообще кота назвал Ананасом? Ты даже не ел ананасы никогда, ептыть, — все ещё с набитым ртом говорил Минги, но он выглядел уже не таким убитым как пять минут назад. Вряд ли это еда его так осчастливила. — Вообще-то его зовут Анас, а Ананасик это уже так… Авторское, смекаешь? Ты у меня ваще это уже два года спрашиваешь, ёмае, — ответил Сынмин, выходя из этой маленькой маршрутки, которая ездит ещё со времен Второй Мировой. — Ты даже не татарин, а нахуй ты кота татарским именем назвал? Ты такой странный, Ржавый, — говорил Башка, вытаскиваясь вслед за Сынмином и попутно надевая куртку с капюшоном, чтоб не накапало на головушку светлую. — Ты вообще по пьяне рыбку в зоомагазине сожрал за бутылку водки. Ржавый самый адекватный из нас, согласитесь, — и наконец вылез Топор, потягиваясь и поправляя свои спортивные штаны, спустившиеся ну уж слишком сильно. — Фу, не напоминай об этой рыбке. Жалко было её пиздец. А кстати, это ведь ты ему сказал сожрать её, дубинище! — Пацаны, всё, молчите и потопали на кассу билеты покупать уже. Автобус через пятнадцать минут прибудет, ебанэ, а вы тут про рыб начали базарить. — Ты че такой весёлый, Топор? Так сильно хочется бабушку свою увидеть? Ты «Драмину» выпил? А то я не выдержу опять твоей блевотни всю дорогу. Помню, в последний раз ты наблевал на Башку, такая ржака была, — Сынмин стал смеяться, вспоминая весь тот хаос, который создал его закадычный друг. — Я походу даже тогда был ужратый… Ваще не помню, о чем вы ща говорите, — безнадёжно простонал Хонджун, будучи уже на грани от срывного нерва из-за постоянных упоминаниях его пьяных похождений. Билеты были наконец куплены, и теперь осталось дождаться автобуса и пытаться удержать Башку от покупки спиртного, ведь если он напьётся, то потом снова будет жаловаться, что ничего не помнит и обвинять своих друзей в собственном алкоголизме. Сынмин же устроил последний перекур в Набережных Челнах. Правда, к сожалению, он последний лишь максимум на неделю, но для него хотя бы на такой короткий срок уехать из своего родного города — это уже огромное счастье. А Минги сидел и телепатией разговаривал с Ананасиком, пока тот сладко сопел, накрывшись маленьким и связанным собственноручно его хозяином. Спустя считаные минуты примчал автобус, который вот-вот развалится, но, самое главное, что в нем было очень даже тепло, а сидения были довольно мягкими, так что задницы точно не отвалятся. Да и ехать всего каких-то четыре часа, но за это время, по правде говоря, можно успеть сделать очень многое. На удивление, Башка не купил себе даже бутылку пива, так что заснул как зверина, ещё не успев выехать из города. Ржавый тоже не отставал от него и сразу же отрубился, словно отработал ночную смену на заводе. А Минги не мог даже подумать о сне, ведь все его мысли были забиты тем самым человеком, ради которого он поднял свою тощую задницу и вновь сел в автобус с маршрутом «Набережные Челны — Уфа». Этим человеком и вправду была не бабушка как давно догадались Башка с Ржавым. Это был человек, которого Топор считал совершенно другим, то есть, тем, кого он никогда не встречал. Человек, который заставил ледяное сердце татарина растопиться хотя бы на пару дней. Раскольников только ему позволил коснуться своего тела и своих губ, несмотря на свою неприязнь к близости. И несмотря на то, что этот человек далеко не девушка, а самый что ни на есть обыкновенный башкирский пацан. — Ебучий Феликс! — вслух выругался Топор, схватившись за волосы и уткнувшись носом в свои колени, ещё и умудряясь стукнуться головой о что-то очень твёрдое. Снова это чувство в груди. Отвратительно.