трава забвения

Говорят, в самой гуще леса, под густыми кронами деревьев, растёт трава забвения. Она у самой земли стелется, прячется среди корней и опавшей листвы, разве что мелкие белые цветки среди зелени иногда показываются — потому что хватает одного глотка её отвара, чтобы позабыть целую жизнь. У неё запах нежный-нежный, дурманящий своей мягкостью, у неё вкус сладкий, на ощупь она почти бархатная — совсем как темнота в душе. Вэй Усянь всегда думал — это сказка слишком глупая, чтобы в неё верить. Дурацкая. Кто захочет от всей своей жизни избавиться? Кто захочет стать навеки потерянным? Сейчас он смотрит в кристально-чистую воду реки и понимает — для него нет ничего желаннее. В плавных изгибах волн ему чудится танец шицзе — она крутится на месте, взмахивает рукавами и смеётся так звонко и счастливо, что у Вэй Усяня от боли грудная клетка почти лопается. Шицзе не обращает внимание, продолжает свой танец и спрашивает у него вкрадчиво: — Тебе нравится мой наряд, а-Сянь? — Мне в тебе всё нравится, шицзе, — отвечает он тихо-тихо, но голос всё равно подрагивает. Лучи заходящего солнца вдруг окрашивают речную воду в кроваво-красный. Вэй Усянь невольно одёргивает руку, подаётся всем телом назад, но воспоминания оказываются быстрее. Ему в этой воде мерещится сотня тысяч тел — все, кого он когда-либо убил. На его счету столько трупов, что они смешались в памяти в кровавое месиво — и только лицо Цзинь Цзысюаня выделяется среди них мертвецки-бледной красотой. Из такого же алого цвета выходит клан Вэнь — и в алом же огне Вэнь Цин умирает. С самого начала, едва они приютили Вэй Усяня и Цзян Чэна, они с Вэнь Нином были обречены на смерть. Удивительно, что они так долго продержались. Все, кто когда-либо помогал Вэй Усяню, обречены на смерть. Все, кому помогал Вэй Усянь, обречены на смерть. Как ни подойти к нему, сгоришь в огне, который идёт из его сердца. Вэй Усянь в сердцах кулаком по воде бьёт, разбивает все несуществующие отражения, но понимает — ничего ведь это не изменит. Все смерти камнем будут висеть на его шее во всех жизнях, сколько бы его ни убивали и ни воскрешали. (а где-то там, в небытие, спокойно и тихо, ни голоса шицзе, ни крика вэнь цин перед смертью.) (а где-то в чаще трава забвения растёт, и от одного запаха начнут уходить из памяти все печали.) Вэй Усянь обессиленно, зло смеётся и ложится на спину, чтобы реки более не видеть. Насколько же он сломанный и отчаявшийся, чтобы детским сказкам верить? Над ним простирается бесконечное розовеющее небо, и он осознаёт, — остро, болезненно, — что он в этом мире совсем один. В Юньмэне его не ждут. Как только Цзян Чэн поймёт, что перед ним Вэй Усянь стоит, он своими же руками шею ему свернёт. Не ждут его ни в одном уголке Поднебесной, не помнят, не верят в него — как и он сам давно перестал верить и доверять себе. Не лучше ли начать всё сначала? Не лучше ли позволить Вэй Усяню, старейшине Илина, убийце, разрушителю, мерзкому отродью умереть окончательно? Он встаёт, пошатываясь, с земли и идёт в чащу леса горы Дафань, не обращая внимания ни на лезущие в лицо ветки, ни на оставшегося позади осла. Были бы силы — рассмеялся бы как безумец. Но внутри него осталось только осознание одиночества и тупая ноющая боль. (зачем его всё-таки вернули к жизни? з а ч е м?) Только когда у него всё тело уже немеет от холода, он замечает под ногами белые цветки — почти сияющие в темноте. Вэй Усянь не знает, то ли это растение, но в голове мелькает мысль, что если он отравится и умрёт — не страшно. Всё равно по нему никто плакать не будет. Напоследок он только чертит палкой на земле имя: «Синфу Юйцзи». Счастье ждёт. Где-то там, за горизонтом, где он ещё никогда не был. Он опускается на колени и пихает себе в рот мясистые бархатные листья жадно, будто это лучший деликатес из всех, что он пробовал. Сладкий сок растения стекает по подбородку, его тошнить от приторности начинает, но он всё равно заталкивает в себя белые соцветия. Чтобы наконец жить без воспоминаний Вэй Усяня. Как нормальный человек. Только когда не остаётся сил даже жевать, он закрывает глаза и проваливается в сон. *** Он просыпается и тут же чувствует только дрожь и боль во всём теле. Земля сырая и твёрдая, а его тонкое ханьфу совершенно не греет. Но жаловаться на жизнь всё равно некому, поэтому он только плотнее ханьфу запахивает и наконец обращает внимание на иероглифы рядом с собой. Синфу Юйцзи. Это наставление? Или, может, его имя? Слишком красивое, чтобы быть правдой. Но настоящего он всё равно не помнил. Он, на самом-то деле, ничего не помнил — но это его не пугало. Ему впервые, кажется, по-настоящему хорошо и спокойно. Внутри — будто застывшая гладь лотосового пруда. Впереди — день, чей свет кое-как пробивается сквозь густую крону деревьев. И сейчас у Синфу Юйцзи желания совсем мелкие и простые: поесть и сыграть на флейте. Отчего-то всего один жалкий обрывок воспоминания изнутри его дёргает — кусочек красивой песни. Он обязан её сыграть. В складках ханьфу очень удачно попадается нож, которым он придаёт куску найденного бамбука вид флейты с рядом более-менее ровных дырок. Синфу Юйцзи осторожно флейту к губам подносит и понимает — пальцы сами знают, как играть. Он когда-то, наверное, был виртуозом. Почему когда-то? Отчего потерял память? И почему ему так на это, на самом-то деле, плевать? Будто с памятью что-то вырезали из сердца — всё плохое и всё хорошее. Звуки из флейты извлекаются неумелые, некрасивые, но на сердце всё равно легче становится. Будто он что-то важное выполнил. Деревья внезапно наполняются шёпотом. Кто-то появился за его спиной. Синфу Юйцзи резко оборачивается и видит перед собой красивого мужчину в траурно-белых одеяниях. Он смотрит на него тяжёлым взглядом, пронзительным, от которого внутри что-то переворачивается. Синфу Юйцзи в ответ только приветственно улыбается. — У вас глаза красивые, господин. Вам что-то от меня нужно?